Все либертарианцы, независимо от фракций, к которым они принадлежат, и убеждений, подчёркивают значимость образования и привлечения как можно большего числа преданных и понимающих людей в свои ряды. Проблема, однако, в том, что подавляющее большинство либертарианцев имеет очень упрощённое понимание роли и масштабов этого обучения. Короче говоря, они даже не пытаются ответить на вопрос: а что будет после обучения? Действительно, что дальше? Что будет после того, как мы убедим в своей правоте то или иное количество человек? Скольких нужно убедить, чтобы переходить к следующей стадии? Каждого? Большинство? Многих?
Многие либертарианцы исходят из того, что образования достаточно: любого человека с равной вероятностью можно привлечь в свои ряды. Каждого можно обратить в свою веру. Логически, конечно, это верно и возразить тут нечего, а социологически – это слабая идея. Уж кто-кто, а либертарианцы должны понимать, что государство – это паразит и враг общества, что оно создаёт правящую элиту, которая господствует над всеми нами и получает доход с помощью принуждения. Убедить правящую группу в том, что она творит беззаконие, хоть и возможно логически, но на практике почти недостижимо (разве что одного-двух человек в виде исключения). Сколько шансов, например, на то, чтобы убедить руководство корпораций General Dynamics или Lockheed в необходимости отказаться от правительственных щедрот? Насколько реальна возможность, что президент Соединённых Штатов прочтёт эту книгу или любое другое либертарианское издание и воскликнет: «Они правы, а я был неправ. Всё, ухожу в отставку»? Очевидно же, что шансы обратить в свою веру тех, кто жиреет за счёт государственной эксплуатации населения, совершенно ничтожны. Мы можем надеяться лишь на то, чтобы переубедить основную массу людей, являющихся жертвой государственной власти, но следует забыть о тех, кому она выгодна.
Когда мы говорим это, мы одновременно утверждаем, что за проблемой обучения лежит проблема власти. После того как нам удастся привлечь в свои ряды достаточное число людей, мы встанем перед задачей найти пути и возможности удалить государственную власть из нашего общества. Поскольку государство не будет столь любезным, чтобы самому отказаться от власти, придётся использовать не только образование, но и меры давления. Какими именно будут эти меры – голосование, альтернативные неправительственные учреждения или массовый отказ от сотрудничества с государством – зависит от обстоятельств времени и от того, как всё будет развиваться. В отличие от вопросов теории и принципов, выбор тактики – при условии, что она не противоречит принципам и конечной цели нашего движения,– это дело прагматическое, дело суждения и политического искусства.
На какие группы можно рассчитывать?
Образование останется нашей главной задачей на достаточно неопределённый срок. Но есть важный стратегический вопрос: кого обучать? Поскольку надеяться на то, что нам удастся перетянуть на свою сторону правящую элиту, не приходится, на кого следует нам рассчитывать? На какие социальные, профессиональные, экономические или этнические группы?
Консерваторы нередко обращают надежды на крупных предпринимателей. Этот взгляд на большой бизнес наиболее чётко выражен в известном изречении Айн Рэнд: «Большой бизнес – преследуемое меньшинство нашего общества». Преследуемое? Если не считать небольшого числа исключений, весь большой бизнес стоит в очереди к большой государственной кормушке. И кто же здесь чувствует себя преследуемым? Быть может, корпорации Lockheed, General Dynamics, AT&T или Нельсон Рокфеллер?
Крупный бизнес поддерживает корпоративное и милитаристское «государство всеобщего благосостояния» столь открыто и широко, причём на всех уровнях – от местного до федерального, что это были вынуждены признать даже многие консерваторы. Чем можно объяснить столь откровенную поддержку со стороны «преследуемого меньшинства нашего общества»? Консерваторы могли бы предположить, что либо a) эти дельцы туповаты и не понимают собственной экономической выгоды, либо б) левые интеллектуалы запудрили им мозги и отравили сердца чувством вины и искажённо понятого альтруизма. Ни одно из этих объяснений, однако, не выдерживает критики, и чтобы убедиться в этом, достаточно лишь бросить взгляд на корпорации AT&T или Lockheed. Крупные предприниматели обычно бывают убеждёнными этатистами и либералами-корпоративистами не потому, что их сознание отравлено интеллектуалами, а потому, что они умеют правильно ориентироваться в жизни. С тех пор, как в начале XX века началось ускоренное огосударствление американской жизни, они использовали огромные возможности, открываемые государственными контрактами, субсидиями и картелизацией, для того чтобы добиваться привилегий за счёт всех остальных. Не слишком большой натяжкой будет утверждение, что Нельсон Рокфеллер в основном руководствуется собственной выгодой, а не сумасбродным альтруизмом. Даже либералы, в общем, признают, что, например, обширная сеть органов государственного регулирования используется для картелизации всех отраслей в пользу частных фирм и за счёт общества в целом. Но чтобы спасти своё преклонение перед «новым курсом», либералам приходится утешать себя мыслью, что регулирующие ведомства и прочие реформы, проведённые администрациями Вильсона и Рузвельта, были созданы исключительно ради общего блага. Таким образом, идея и происхождение регулирующих ведомств и других либеральных реформ вполне благонамеренны, вот только на практике эти ведомства как-то запутались в грехах и в служении частным, корпоративным интересам. Но Колко, Вайнштейн, Домхофф и другие историки-ревизионисты показали с исчерпывающей полнотой, что всё это только либеральная мифология. В действительности эти реформы были задуманы, разработаны и пролоббированы на национальном и местном уровне самими привилегированными группами. В трудах этих историков убедительно показано, что безгрешного золотого века реформ не было. Нет, изъян присутствовал здесь с самого начала, с момента зачатия. Либеральные реформы периода прогрессистов, «нового курса», «государства всеобщего благосостояния» были задуманы для получения именно того результата, который мы все и имеем, для создания мира централизации, этатизма и партнёрства между правительством и бизнесом. Мира, который кормится за счёт предоставления субсидий и монопольных привилегий бизнесу и другим опекаемым группам.
Ожидать, что Рокфеллеры и легион подобных им привилегированных крупных предпринимателей станут либертарианцами или хотя бы примут идеологию экономической свободы,– это пустая и тщетная надежда. Но это не значит, что нужно списать со счётов всех крупных предпринимателей или бизнесменов в целом. Что бы там ни говорили марксисты, не все бизнесмены и даже не все крупные предприниматели образуют однородный экономический класс с одинаковыми классовыми интересами. Напротив, когда Комитет гражданской авиации наделяет монопольными привилегиями несколько крупных авиакомпаний, или когда Федеральная комиссия по связи США предоставляет монопольные привилегии AT&T, множество других фирм и бизнесменов, малых и крупных, терпят ущерб, потому что на них эти привилегии не распространяются. Когда, например, Федеральная комиссия по связи предоставила AT&T монопольное положение, это надолго затормозило развитие отрасли передачи данных, которая начала быстро развиваться только после того, как Комиссия разрешила конкуренцию. Привилегия подразумевает исключение, поэтому всегда существует множество фирм и бизнесменов, крупных и малых, кровно заинтересованных в том, чтобы покончить с государственным регулированием отрасли. А потому крупных и мелких предпринимателей – особенно среди тех, кто далёк от привилегированного «восточного истеблишмента»[5],– которые могут оказаться восприимчивыми к либертарианским идеям, всегда будет достаточно.
Так от каких групп можно ожидать особенной восприимчивости к нашим идеям? Где, как говорят марксисты, наш «фактор социальных изменений»? Для либертарианцев это, естественно, важный стратегический вопрос, поскольку от ответа на него зависит направление наших усилий в области образования.
Заметную роль в подъёме либертарианского движения сыграла университетская молодёжь. И не удивительно: учёба в колледже – это время, когда люди особенно открыты к основным проблемам нашего общества. Молодых людей очаровывает последовательность в достижении целей и неприкрытая правда, у студентов есть навык работы с абстрактными идеями, они ещё не обременены заботами, их кругозор пока что шире, чем у взрослых специалистов, а потому они представляют собой плодородное поле для распространения либертарианских идей. Мы можем надеяться на больший рост либертарианства в университетских кампусах страны в будущем, и этот рост уже подготовлен расширением нашего влияния среди молодых учёных, профессоров и аспирантов.
