— Джон…
— Да, милая?
— Когда ты отправишься на юг, я хочу идти с тобой.
Она почувствовала, как отвердели его мышцы.
Прошла почти минута, прежде чем он ответил ей, и она услышала в его голосе борьбу между тем, чего ему хотелось, и тем, что он считал разумным.
— Ты же сама говоришь, что зима будет суровая… Думаю, одному из нас надо остаться.
Джон был прав, и она это знала. Даже шерсть у ее котов была особенно густа этой осенью. Месяц назад она с беспокойством наблюдала, как птицы поспешно и неслыханно рано готовятся к перелету. Все предвещало голод и снег с дождем и, как следствие, вторжение варваров через скованный льдом океан.
«И все же… — подумала она. — И все же…»
Непонятно, была ли это просто слабость женщины, не желающей расставаться с любимым, или же здесь таилось что-то более серьезное. Каэрдин, помнится, говаривал, что любовь затуманивает проницательность мага.
— Думаю, мне надо идти с тобой.
— Полагаешь, что я один с драконом не управлюсь? — Его голос был полон насмешливого возмущения.
— Да, — прямо сказала Дженни и почувствовала, как ребра Джона трясутся у нее под рукой от беззвучного хохота. — Я не знаю, при каких обстоятельствах ты с ним встретишься, — добавила она. — И еще…
Джон уже не смеялся. Голос его был задумчив, но удивления в нем не слышалось.
— Значит, ты тоже обратила внимание…
Было в Джоне нечто такое, чего люди, как правило, не замечали. Под личиной дружелюбного варвара, за рассуждениями о смышлености свиней, старушьими побасенками и разрушительными попытками понять устройство часов скрывались подвижный ум и почти женская чувствительность к оттенкам событий и отношений. Редко случалось, чтобы он ошибался.
— Наш герой говорил о предателях и мятежниках на юге, — сказала она. — Раз пришел дракон, значит, погибнет урожай, подпрыгнут цены на хлеб, начнутся смуты… Думаю, тебе необходим верный человек.
— Я тоже так думаю, — ответил он мягко. — А теперь скажи, почему я должен сомневаться в Гарете. Честно говоря, мне не верится, чтобы он предал меня из-за того только, что я не похож на рыцаря из баллады.
Дженни приподнялась на локте, черные волосы ливнем упали на голую грудь.
— Мне тоже, — медленно проговорила она, пытаясь понять, что же, собственно, беспокоит ее в этом странном мальчугане, которого она спасла в руинах старого города. — Положись на мое чутье, доверять ему можно. Но он в чем-то лжет, не знаю, в чем… Нет, мне нужно идти с тобой на юг.
Джон улыбнулся и потянул ее вниз.
— Я сожалею, что в прошлый раз не поверил твоему чутью, — утешил он. — Но, думаю, ты права. Я не понимаю, почему король, вместо того чтобы послать надежного воина, доверил свое слово и свою печать мальчишке, который, судя по всему, только и может, что разучивать песенки. Но если король ручается в помощи, то я буду дурак, упустив такую возможность. Даже то, что мы с тобой, Джен, ни на кого больше не можем положиться, — даже это говорит о том, насколько плохи наши дела. Кроме того, — добавил он с внезапным беспокойством, — тебе так или иначе пришлось бы ехать.
Неуловимое грозное предчувствие шевельнулось в груди, и Дженни быстро повернула голову.
— Почему?
— Кто-то же должен уметь готовить…
Молниеносным кошачьим броском она оказалась на нем, пытаясь придушить подушкой, но от смеха не смогла ее удержать. Они боролись, сдавленно хохоча, затем борьба их перешла в любовь, и уже позже, когда оба плыли в волнах теплой усталости, Дженни пробормотала:
— Ты заставляешь меня смеяться в самый неподходящий момент…
Он поцеловал ее и уснул, но Дженни так и не смогла преодолеть тревожной границы между сном и явью. Она снова обнаружила себя стоящей на краю расселины; жар опалял лицо, яд опалял легкие. В восходящем паре огромный силуэт еще вздымал лоскутные крылья, еще когтил воздух искалеченной задней лапой, пытаясь достать маленькую фигурку, медленно, как истощенный лесоруб, машущую топором. Джон двигался механически, полузадохнувшийся в испарениях, шатающийся от потери крови, блестевшей на его доспехах. Маленький ручей в овраге был густ и красен, камни были черны от драконова огня. Дракон поднимал слабеющую голову, ища Джона, и даже в полудреме Дженни чувствовала, что воздух отяжелен странным пением, дрожащей музыкой по ту сторону слуха и разума.
Пение становилось все громче по мере того, как она глубже соскальзывала в сон. Дженни видела ночное небо, белый диск полной луны (знак ее магической силы), а перед ним — серебряный шелковый всплеск перепончатых крыльев.
Она проснулась глубокой ночью. Дождь гремел по стеклам Холда, ворчали невидимые ручьи. Рядом спал Джон, и она увидела в темноте то, что заметила этим утром при солнечном свете: в свои тридцать четыре года он уже имел несколько прядей серебра во взъерошенных каштановых волосах.
Потом пришла мысль. Дженни торопливо отринула ее, но та очень скоро вернулась. Это была не дневная мысль, но подталкивающий шепот, что приходит только в темноте после тревожного сна. «Не будь дурой, — сказала себе Дженни. — Ведь станешь потом жалеть…»
Но искушение не уходило.
В конце концов Дженни встала, стараясь не разбудить спящего рядом мужчину. Она завернулась в изношенную стеганую рубаху Джона и неслышно вышла из спальни; истертый пол был как гладкий лед под ее маленькими босыми ногами.
В рабочем кабинете было еще темнее, чем в спальне, в камине тлела в золе розовая полоска жара. Тень Дженни скользнула, как рука призрака, по дремлющей арфе и погасила на секунду отраженное красное свечение вдоль краешка жестяной свистульки. В дальнем углу кабинета Дженни откинула тяжелую портьеру и прошла в крохотную комнатку, которая была чуть пошире окна. Днем здесь было светло и холодно, но теперь тяжелые стекла были чернильно черны, и ведьмин огонь, вызванный ею, замерцал на струящихся снаружи дождевых потоках.
Фосфорическое сияние очертило узкий стол и три маленькие полки. Здесь стояли вещи, принадлежавшие холодноглазой Ледяной Ведьме, матери Джона, или Каэрдину, — простые вещи: несколько чаш, странной формы корень, несколько кристаллов, похожих на осколки сломанных звезд. Завернувшись поплотнее в рубаху Джона, Дженни взяла простую глиняную чашу, столь старую, что рисунок на ее внешней поверхности давно стерся от прикосновений магов. Она зачерпнула в нее воды из каменного сосуда в углу и, поставив на стол, пододвинула высокий, с веретенообразными ножками стул.
Какое-то время она просто сидела, глядя в воду. Отражения бледного огня танцевали на черной поверхности. Дженни замедлила дыхание, услышала все звуки — от ревущих порывов ветра, бросающих дождь на стены замка, до последней капли, упавшей с карниза. Истертая столешница под кончиками ее пальцев напоминала холодное стекло. Некоторое время Дженни вникала в маленькие потеки глянца на внутренней поверхности чаши, затем последовало более глубокое проникновение, вглядывание в оттенки, которые, казалось, вращались в бесконечных глубинах. Ей уже чудилось, что она движется вниз, в абсолютную черноту, и вода была как чернила — непрозрачная, недвижная.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
