— Тогда он был полон честолюбивых помыслов. Он занял Тир. И удерживает его.
— Он и сейчас помышляет о большем.
С чувством, схожим с тоской по родине, она вспомнила о высокой, полной достоинства фигуре, бросающей вызов Львиному Сердцу.
— О короне Иерусалима, — спокойно подтвердил араб. — Но мы не собираемся позволить крестоносцам захватить город Иерусалим. А без этого корона всего лишь мираж, символ, не имеющий власти.
— Мы вернем Иерусалим, хотите вы этого или нет, можете быть уверены! — гордо заявила она, откинув голову.
Настороженность и любопытство сошли с его лица, сменившись былым ленивым удовольствием.
— Вы не должны более беспокоиться о подобных вещах. Дальнейшая ваша жизнь будет протекать в Дамаске, куда не доходят отзвуки отдаленной борьбы. И жизнь эта будет лучше, чем вы ожидаете, — добавил он, увидев ее помрачневшее Лицо.
— Жизнь рабыни? Каким же образом? — яростно воскликнула она. — Я правила в своих владениях в Англии так же, как Аль-Хатун в своем дворце!
— Вы должны учиться забывать прошлое — оно осталось позади, и к нему нет возврата. Для вас лучше попытаться принять настоящее, — сказал он с глубокой серьезностью. — Раб во дворце Аль-Хатун нечто совсем иное, чем раб во владениях Ричарда Английского. Здесь рабы могут обрести славу и огромное богатство. Многие наши почитаемые ученые — рабы, равно как и философы, летописцы, инженеры. Сама госпожа Аль-Хатун, с позволения сказать, рабыня. Дети рабов обучаются вместе с детьми свободных людей — это один из особо ценимых нами принципов. Так обеспечивается полноценность расы, ибо новая кровь рождает новые идеи…
При этих словах его глаза оценивающе окинули ее взглядом с ног до головы так неторопливо и так интимно, словно он провел своими тонкими чувствительными пальцами по ее телу. Она слегка вздрогнула, но не от чувства отвращения.
— Если вам придется выйти замуж в Дамаске… — начал он.
— Разве вам не рассказали? У меня есть муж, — прервала его Иден.
— О да, это… мне это известно. — Он вздохнул. Как заставить ее понять? — Слуга ислама не имеет ни прав, ни обязанностей вне ислама, — пояснил он с мягкой настойчивостью. — Здесь заключенный христианским священником брак теряет свою силу. По велению Аль-Хатун вы можете выйти замуж за того, за кого она скажет.
Пронизывающий холод сковал ее. Итак, она была права, чувствуя, что ее ожидает более ужасная тюрьма, чем окружавшие белые стены и шелковые занавески. Они собираются не просто удерживать ее в своей власти, но использовать по своему желанию, подвергая опасности ее душу. Мало этого, они попытаются заполучить душу и развратить ее ересью ислама.
Последнего она не боялась. Верность Христу была для нее столь же несомненна, как ранее ее долг перед Хоукхестом или собственным отцом. Велеречивый советник не смог бы ничего изменить, к каким бы аргументам он ни прибегал. Дух ее был тверд в Христовой вере.
Но не телесная оболочка… Что если они и вправду соединят ее каким-нибудь языческим обрядом с похотливым сарацином? Какой станет тогда ее жизнь?
Она ощутила растущую панику и подавила желание закричать, выбежать из комнаты, попытаться, наперекор всем преградам и опасностям, убежать из захлопнувшейся ловушки.
Аль-Акхис, догадавшись, что она должна была чувствовать, внутренне аплодировал спокойствию, с которым она ответила ему после небольшой паузы:
— Было очень любезно с вашей стороны, сэр, прояснить для меня ситуацию, в которой я оказалась. Возможно, есть еще что-то, о чем мне следует знать? Я не люблю неожиданностей. — На мгновение она замялась. — Например, предстоит ли мне жить взаперти? Находится ли раб на положении пленника… или на положении прислуги для черной работы, как у меня дома в Англии?
На каждом шагу она упоминала о своем высоком положении — это могло дать ей какие-нибудь неизвестные привилегии, которые впоследствии можно было обратить себе на пользу.
Аль-Акхис улыбнулся, прекрасно поняв ее:
— Сейчас вы и рабыня, и пленница… дай вам возможность, и вы несомненно попытаетесь сбежать, хоть это и полнейшее безрассудство.
— Тогда я навсегда останусь пленницей, — заметила она.
— Может, и нет, — мягко сказал он. — Скоро вы поймете, что покинуть без надзора дворец или город для вас невозможно. Все ворота и стены охраняются, ведь в Дамаске собраны главные сокровища султана. Страже дадут ваше описание, а женщину с такой внешностью легко опознать. Но наступит день, скорее, чем вы думаете, — добавил он с ослепительной улыбкой, — и вам не захочется уже убегать. Все возможно. Ну а тогда…
— Тогда, — перебила она, — я буду уже не пленницей, а просто рабыней!
Он покачал головой в притворном отчаянии от ее сарказма и поднялся на ноги плавным, рассчитанным движением, как видно, привычным для него.
— Вы, госпожа Иден, наставница сына моей хозяйки и, в силу этого, высоко чтимая нами.
Он стоял перед ней, касаясь ее плеча своими великолепными одеждами, грациозно положив одну руку на усеянную драгоценными камнями рукоятку кинжала на поясе. Другой рукой он дотронулся до ее волос, так нежно, что она почти не почувствовала этого.
— Я вновь навещу вас завтра, после вечерней молитвы, — сообщил он ей.
И хотя он был исключительно добр к ней, Иден поняла, что опасается его прихода.
Весь следующий день она посвятила своему маленькому подопечному, стараясь оправдать его расположение и обрести его дружбу. Эль-Кадил настоятельно предлагал посмотреть его нового скакуна, которого он намеревался назвать Франчжик в ее честь. К своему удовольствию, она обнаружила, что небольшой конь находился в том же стойле, что и Балан, и, таким образом, она получила возможность показать мальчику своего любимца. Эль-Кадил тут же предложил оседлать обоих коней и отправиться вместе на соколиную охоту.
Позднее, когда они скакали по холмам с ястребами в колпачках на запястьях и небольшим эскортом дворцовой стражи за спиной, чувствительный мальчик, с грустью замечая слезы в ее зеленых глазах, следивших за свободным полетом птиц, не раз спрашивал себя, правильно ли он поступил, пригласив ее на охоту.
— Это не… настоящая свобода. Ястреб… летать дворец… чтобы есть.
Его карие глаза тревожно разглядывали ее.
Она попыталась улыбнуться, хотя сердце ее сжималось от боли.
— Нет, это не настоящая свобода, — признала она, видя его стремление утешить ее.
Но дворцовые ястребы были приручены и всегда возвращались к приманке, и, хотя с ней не могло произойти подобного, некий здравый смысл подсказывал ей, что, сумей она каким-то образом сбежать, ей не удастся найти еды и убежища в этих горах и она окажется беспомощной и беззащитной, подобно жертве хищного ястреба.
