— Еще одно дело… — Легкое движение руки остановило его.
— Госпожа?
— Этот молодой маркиз Монферрат… в письмах моего господина много о нем говорится. Он уважает этого человека, но опасается, что тот сможет однажды представить угрозу для нас с объединенным Иерусалимом за плечами… если Аллах допустит такую трагедию.
Однажды господин сказал, что подобным людям следует умирать молодыми. Каково ваше мнение?
Голос ее звучал беззаботно, но глаза внимательно следили за ним.
Аль-Акхис медленно покачал головой.
— Нет, госпожа. Мой господин Юсуф так не поступает. Это не в его правилах.
Он не смог бы выразить ее улыбку.
— Нет, не в его, — мягко согласилась она. — Иногда мой повелитель Юсуф нуждается в других людях… с другими правилами…
Аль-Акхис молча стоял перед ней. Он знал ее и никогда не боялся, но сейчас начал беспокоиться.
— Я во всем следую примеру моего господина… и не могу поступать иначе, — сказал он со спокойной уверенностью. Затем поклонился, но не до земли, и покинул сад.
Эль-Кадил был в восторге. Ему вместе с Иден и несколькими избранными придворными предстояло посетить великолепный дворец, построенный Аль-Акхисом в предгорьях, на земле, подаренной султаном за успех его посольской миссии в Багдаде. Между халифом и султаном существовали некоторые спорные вопросы, и молодой Аль-Акхис проявил необычайную проницательность и деликатность в сглаживании весьма щекотливой ситуации. К тому же, несмотря на соблазнительные посулы земли и богатства в халифате, посланник сохранил преданность Салах-Эд-Дину. Подобная преданность была настоящим сокровищем и, раз уж не могла быть куплена, требовала вознаграждения. Поэтому великодушный султан вдвое увеличил предложенное халифом.
Маленькая яркая кавалькада двигалась по вьющейся вдоль городских предместий к подножию горной цепи дороге, минуя грязные серые жилища пастухов и крестьян и черные кожаные шатры кочевников. Время от времени им приходилось съезжать с пути, пропуская навьюченные караваны верблюдов.
— Этот идет из Самарканда с шелком и пряностями, — высказал свое суждение Эль-Кадил, бросая завистливые взгляды. — Как хотел бы я отправиться с ними назад. — Он хотел путешествовать по всему свету не меньше, чем стать великим воителем.
— Как вы распознаете, откуда он идет? — поинтересовалась Иден, для которой один караван походил на другой.
— По узорам на коврах, которыми покрывают спины верблюдов, — каждый народ вышивает свой узор. Я знаю многие, но еще не все. Наверное, в ваших землях тоже делают нечто подобное?
Иден криво усмехнулась.
— Увы, нет, — призналась она. — В Англии мы повесили бы подобную вещь на стену, чтобы все могли ею восхищаться. Наши лошади не имеют таких покрывал.
— Я слышал, что у вас знатные люди устилают полы в домах не коврами, а камышом, как простые крестьяне. Конечно же, это неправда?
— Правда, — коротко ответила она.
— Даже вы? Даже в вашем замке Хоукхест?
— Даже так.
Мальчик умолк, но она чувствовала на себе его сочувственный взгляд.
Он был прав. Нельзя было отрицать, что варварами были франки, — по многим причинам. Она почувствовала тоску по дому, по покрытым камышом полам Англии.
Но мысли эти быстро вылетели у нее из головы, когда, проехав между двумя пологими горами, они увидели за поворотом, на равнине, омываемой речкой с поросшей ивами берегами, небольшой, но замечательно выстроенный дворец Аль-Акхиса.
Он был построен из камня цвета меда и вдавался в предгорья, окруженный буйно разросшимися садами. Позади каскадами падал красивый водопад, дававший начало реке. Она увидела купол, и миниатюрную мечеть с минаретом, и лоскутки чистого цвета, выдававшие существование экзотических висячих садов, так ценимых в этих краях.
В глубине дворца, как рассказал его хозяин, располагалась великолепная библиотека. Там, пока остальные гости отдыхали в хорошо знакомых им садах, Аль-Акхис показал Иден свое собрание богато разукрашенных куфских манускриптов. Иден восхищалась выразительным витиеватым письмом, но не смогла распознать те буквы, которые она начала запоминать на уроках с мальчиком.
— Можно подумать, что писец хотел сохранить здесь лишь ему ведомые тайны, — медленно проговорила она, разглядывая размашистые прямоугольные письмена, бывшие, по словам Аль-Акхиса, поэмой о любви и вине.
— Подобными письменами было впервые изложено учение Мухаммеда. Оттого они весьма почитаются, — пояснил араб. — Мы пользуемся таким причудливым написанием букв, чтобы украшать наши книги… подобно тому, как христианский монах может использовать изображение цветов, птиц и зверей. Ислам не позволяет применять такие символы. Все, что создал Аллах, совершенно, и слуги его не должны пытаться соперничать с ним.
Иден полагала, что в его словах есть правота. Однако ей хотелось бы видеть привычные изображения животных и людей среди рукописных арабесок и алфавитов, попадавшихся ей в Дамаске.
— Какой смысл, например, для меня пытаться передать вашу красоту на холодном пергаменте… когда я могу наслаждаться ею воочию?
Его рука опустилась поверх ее на яркую страницу, и она на мгновение затаила дыхание.
— Вам следует благодарить Аллаха за подобную красоту… как я уже делаю за вас…
Она чувствовала на щеке его дыхание, теплое и сладкое. Близость его порождала ощущения, которые она поспешила с презрением подавить, и тут же быстро отодвинулась от него, сохранив на лице любезную улыбку.
Заметив, как колыхнулась ее грудь, Аль-Акхис про себя улыбнулся.
Это произойдет сегодня.
После полудня он предложил устроить состязание в поло на зеленой лужайке со специально подстриженной травой, скрытой в небольшой рощице на равнине. Сам он не собирался участвовать в игре, пригласив лишь самых искусных игроков, как раз столько, чтобы составить две команды. Несколько женщин в компании были наложницами, и они либо отправятся наблюдать за игрой своих любовников, либо останутся в садах, сплетничая и угощаясь чаем из ромашки. Так что никто не должен был потревожить Аль-Акхиса в его покоях.
Оставался Эль-Кадил, который, как ни удивительно, не пожелал смотреть поло.
— Я видел игру вчера в городе, — виновато пояснил он. И затем застенчиво сказал: — Я слыхал, что у вас имеется знаменитый трактат Марди ибн Али о военных машинах. Я был бы вашим вечным должником, если бы…
Аль-Акхис поклонился и по-отечески погладил мальчика по голове:
— Разумеется! Я и сам намеревался показать вам его. У меня есть еще перевод Шах-Намэ, если вы пообещаете не обращать внимания на нападки в нем против арабов.
