— Разумеется! Я и сам намеревался показать вам его. У меня есть еще перевод Шах-Намэ, если вы пообещаете не обращать внимания на нападки в нем против арабов.
Знаменитый персидский шедевр был проникнут иранским духом, но содержал множество героических мифов и легенд, которые могли увлечь мальчика на долгие часы. Они оставили его склонившимся над одним из рисунков Марди, изображавшим замечательный щит, который был еще и луком. Эль-Кадил раздумывал, известно ли его отцу о таком.
— Пойдемте со мной, — сказал Аль-Акхис Иден, удостоверившись, что у Эль-Кадила есть все, что он пожелает. — В моем дворце много сокровищ.
Он вел ее из комнаты в комнату, превосходящих одна другую совершенством, пока цвета и формы не смешались и голова ее не закружилась от пресыщения роскошью. Она видела блестящие изразцы, замечательную глазурованную керамику, великолепные драпировки, комнату, полную неизвестных музыкальных инструментов, скульптуры из Византии, резьбу из Кашмира.
— Ваш дворец богаче, чем у султана, — с изумлением заметила она, когда они наконец присели отдохнуть в прохладной комнате, затянутой зеленым шелком.
— Султан раздал бы все, что имеет, если бы ему не препятствовала Аль-Хатун, — пожал плечами советник, ставя вино на низкий эбеновый стол, пододвинутый к бархатному дивану, где устроилась Иден. — Говорят, что владыка Юсуф редко ездит на лошади, которая уже не обещана кому-то. Если он и ценит что-нибудь в этом мире, так это чистоту своей крови, а значит, как вы понимаете, мало заботится об имуществе.
— Зато вы весьма цените свое достояние?
Иден неторопливыми глотками пила предложенное розовое вино. Оно было приправлено травой, аромат которой показался Иден знакомым.
— Я люблю красивые вещи, это не запрещено.
— А ценит ли красоту султан?
— Он находит ее в вещах, воспринимаемых рассудком: в музыке, в беседе с ученым человеком, в написанном слове, среди звезд. Мой повелитель Юсуф — человек редкого и возвышенного ума.
— Тогда он должен испытывать разочарование, зная о пристрастиях своего подданного, — предположила Иден, гадая, почему она настолько беззаботна, что получает удовольствие от насмешек над утонченным арабом.
— Он не одобряет излишнюю роскошь, — признал Аль-Акхис с печальной улыбкой. — Боюсь, увидав мой дворец, он посоветует отдать бедным все, что я имею, для спасения моей души.
Иден нашла эту маленькую шутку необычайно удачной и неожиданно для себя громко рассмеялась. Сегодняшний день начал вдруг казаться удивительно приятным.
Аль-Акхис тоже засмеялся — со странным удовольствием.
— Когда отдохнете, вы должны будете поиграть мне на уде. Моя госпожа говорит, что у вас это отлично получается.
Она уже достаточно хорошо овладела этим похожим на лютню инструментом и была даже счастлива исполнить его просьбу.
— Спойте мне песню вашей родной земли. Если можно, любовную.
Избегая его теплых возбуждающих глаз, она коснулась струн, проверяя их звучание, и запела печальную балладу Гайо де Дижона:
«Я пою, дабы успокоить мое сердце… чтобы не лишиться рассудка и не расстаться с жизнью в моей глубокой тоске. Никого не видела я вернувшимся из диких земель, где остался тот, кто может дать мне желанный покой».
Она с открытым вызовом встретила его обволакивающий взгляд и продолжала:
«Помоги Бог пилигриму, по которому я страдаю… ибо вероломен сарацин».
Низкий голос ее немного дрожал, выводя грустную мелодию, и араб видел, что она отрешилась и забыла о его присутствии. Он пожалел о своем намерении послушать музыку.
Иден окончила пение, одолеваемая страстной тоской по любимому, и откинулась назад, закрыв глаза, наполненные слезами. Исполнением этой баллады она желала выразить свое неприятие того, что ее окружало, так, чтобы он не думал, что она забыла уже свою борьбу, имя и цель.
Она не могла найти утешение в прошедших перед ней видениях: смеющиеся девушки, которые пели хором в Винчестере, марширующие с этой самой песней солдаты на Кипре и при Акре… и человек, которого она не надеялась больше увидеть, хоть и душа ее, и тело стремились к нему. Она громко зарыдала, и лютня выпала из ее разжавшейся руки. Тот человек был не Стефан. И, наверное, Стефан уже не займет его место, хотя она по-прежнему помнила его и стремилась выполнить свой долг.
Не за тот ли великий грех наказал ее Господь, предав в руки язычников, что она, невзирая на все молитвы и устремления, по сию пору день и ночь жила воспоминанием о жгучих глазах и страстных, сладких поцелуях Тристана де Жарнака.
Аль-Акхис видел ее слезы и знал, что некая глубокая печаль овладела ею. Он мягко опустился рядом на бархатное покрывало и осторожно обнял ее, вытирая слезы с ее глаз тонкой косынкой. Затем поднес к ее губам кубок с вином и заставил немного отпить.
Ее слабость и владевшее ею отчаяние были ему только на руку. Он уложил ее на подушки и лег рядом, бережно касаясь ее чела чуткими пальцами, не позволяя своему возбуждению вырваться наружу, пока не пришло время.
Иден чувствовала, как усталость охватывает ее, но то была не душевная усталость, наоборот, сознание ее удивительно прояснилось, и мысли побежали легко и свободно. Теперь ее бессильное тело уплывало куда-то, и казалось, что ее уносит безбрежный зеленый океан… вдаль от боли, страданий и постепенно стихавшего голоса разума.
Тень скользнула в клубящейся дымке видения, и над ней склонилось лицо араба.
Поцелуй его, долгий и нежный, словно притягивал, вбирая в себя остатки ее воли и рассудка. Руки ласкали под рубашкой ее грудь; их легкие скользящие прикосновения были почти невыносимы.
Задыхающимся голосом он беспрестанно повторял имя Иден, пока снимал ее одежды и освобождался от собственных, а потом она слышала лишь страстные сарацинские фразы, вырывавшиеся у него, когда он овладевал ее красотой. Она видела темные руки на своей светло-золотистой коже, длинное смуглое бедро протискивалось в ее белизну медленно и томительно, как во сне. Глаза его ликующе вспыхнули, когда он проник в нее, и мгновенная боль тут же сменилась для нее бесконечной негой. С неослабным старанием он привел ее на вершину блаженства, граничившего с агонией, и удерживал ее там, ее повелитель, пока она чуть не лишилась сознания. Наконец последовала финальная судорога, и она прильнула к нему в муке наслаждения… и потери.
Затем он осторожно отодвинулся и начал приводить себя в порядок. Он расслышал, как она прошептала «Тристан», и вновь увидел слезы на ее лихорадочно пламеневших щеках.
Она открыла глаза, но выражение их было бессмысленно, затем ресницы опустились, и она погрузилась в глубокий, безмятежный сон, бывший следствием как физического истощения, так и тщательно отмеренной порции гашиша в вине.
