Для Таис же самым важным было убедиться, что отношение Александра к ней не изменилось, все остальное оставалось второстепенным. Она понимала, что ее абсолютная зацикленность на Александре может иметь негативную сторону, и следила за тем, чтобы оставаться всегда желанной, по-новому интересной и не пресыщать его собой. А для этого важно сохранять независимость и самобытность личности. Пока что их любовь была так сильна, что смешной казалась даже мысль о возможных опасностях, особенно сейчас, когда после долгой разлуки и пережитых треволнений страсть буквально сжигала их.
Многие женщины, чтобы продлить или оживить любовь, притворяются холодными, заставляют ревновать, устраивают разлуку. Таис не нуждалась в этих уловках, а что касается последнего — панически боялась и ненавидела те разлуки, которые навязывала им неумолимая жизнь. Вечная тревога и страх за своего ненаглядного — отчаянного и рискованного — посильнее любой ревности подстегивали ее любовь и доводили до пределов выносимого.
Слабый огонь долго тлеет, сильное пламя прогорает вмиг. Так и любовь, чем она мощней, тем больше вероятность, что она может оказаться недолгой. Таис знала, что любую любовь, если хочешь, чтобы она продлилась вечно, надо холить и лелеять, ухаживать за ней, как за прекрасным цветком. Чем сложнее люди и многограннее их потребности и чувства, тем сложнее им удовлетворять их и быть счастливыми. А счастье, как ветер: его не удержать никакими дверями. Существует такое романтическое представление, что «настоящей» любви ничего не страшно. Но в жизни все по-другому. Великий душевный опыт несчастья научил Таис понимать необходимость помогать своим чувствам и защищать их, дал чутье обходить подводные камни и мели любви. Работа садовника в саду любви лежала прежде всего на ее плечах не потому, что Александру это было неясно, неважно или неинтересно. Нет. Просто его жизнь была до предела заполнена очень многими заботами и делами, которые отнимали все его время и силы. Таис для него была в какой-то мере «отдыхом после трудов» — вожделенным удовольствием, которое надо было сначала заработать. Или, другими словами, — она была радостью в его жизни. Александр же был для Таис смыслом всего.
Сейчас смысл ее жизни был занят подготовкой к тяжелому переходу через горы, такие высокие и труднопроходимые, какие еще не встречались на пути его армии, как, впрочем, и всех других армий[33]. Вынужденному из-за восстания в Арии свернуть с прямого пути из Гиркании в Бактрию на юг и сделать огромный крюк, Александру не оставалось ничего другого, как идти через горы.
Кроме того, где-то в этих неприступных горах находилась скала, к которой боги приковали Прометея на мучения, от которых его освободил Геракл. Таис, зная романтическую сторону души Александра, предположила, что царь не преминет снова подтвердить свое родство с божественным Гераклом и повторит его подвиг, побывав в этих недоступных местах. Сейчас она уже не считала, что Александр умышленно стремится к трудностям. Просто, раз они ему предстоят, он настроит себя и других преодолеть их с честью.
Последние спокойные денечки в лагере у подножия Гиндукуша проходили в дружеских вечеринках. Таис, желая позабавить Александра, нарядилась в платье до пят, в массивные серебряные ожерелья, которые он описывал в своем письме, и станцевала нехитрый арахозский танец. Ей аккомпанировали на тамбуринах местные музыканты в огромных белых шапках из бараньего меха, похожих на стога. Александр увидел свою ожившую фантазию, о которой знали только они (плюс по чистой случайности Геро), и был очень тронут. Таис грациозно извивала руками, создавая иллюзию, что они без костей, падала на колени и описывала круг вокруг своей оси, почти касаясь головой пола, для чего требовалась значительная гибкость. Без проблем получалось у нее движение головой из стороны в сторону, при котором оставались неподвижными плечи, кокетливо поводила глазами под насурьмленными и соединенными по местной моде бровями.
— Ты, как всегда, на высоте! — Леоннат выразил всеобщее мнение. — Какие оригинальные идеи! Откуда ты их берешь? В Египте ты была египтянкой, в Вавилонии — вавилонянкой, в Персеполе — персиянкой.
— И все же я — афинянка, — закончила мысль Таис.
— Странно подумать, что мы были в Вавилоне всего-то год назад, тоже зимой! — удивился Птолемей.
— А я все больше вспоминаю смешные моменты в городе любви, например, эти ужасные кровати… — Леоннат имел в виду кровати вавилонцев с тюфяками из козьих шкур, наполненных водой, спасавших их от невыносимой летней жары.
— О, и я намучился, пока приспособился, — присоединился к разговору Гефестион. — Все мне казалось, что проткну этот тюфяк коленом, и вся вода хлынет на меня. Очень отвлекало от любви.
— И я все норовил завалиться куда-то не туда — нет же никакой устойчивости! Одним словом, не понял я, в чем там удовольствие, — закончил Леоннат со смехом.
Таис изо всех сил старалась не рассмеяться и не выдать себя, так как и ее воспоминания были того же рода. Но тут их мирное хихиканье перекрыл громкий хохот Геро — она перегнулась пополам, схватившись за живот, а довольный Леонид сидел рядом. Все понятно — рассказал шутку…
— Ладно, — кивнул Леонид, — «Сосед спрашивает соседа: „Главк, почему ты всегда выходишь на крыльцо, когда твоя жена начинает петь?“ — „Чтобы соседи не подумали, что это я ее бью“.»
Насмеявшись, Таис потянула Леонида танцевать. Он был ее самым любимым партнером. Сдержанная страсть сочеталась в нем с удивительной пластикой, фантазия подсказывала новые движения, и, в свою очередь, он быстро схватывал те, которые исходили от Таис. Вот и сейчас они самозабвенно танцевали под родные звуки греческой музыки, переходя от танца к танцу. По счастливому лицу Таис было видно, что она полностью погружена в мир танца и не замечает ничего вокруг. Движение, музыка и ритм доставляли ей как душевное, так и физическое, чувственное наслаждение. Именно оно управляло ее телом и, проходя через него, исходило каким-то волнами или лучами во внешний мир, передавалось зрителям, волновало, будоражило их. Были это волны или что-то другое, но что-то явно будоражило. В том числе и Птолемея, который чувствовал, как по его телу разливается жар и какое-то напряжение. Хотя, почему какое-то? Вполне определенное, определенней некуда.
Птолемей незаметно обвел взглядом остальных мужчин и увидел по их лицам, что они чувствуют то же самое. (За исключением мрачного Пердикки, к которому вернулась жена. Раньше он бывал таким хмурым, когда она его бросала.) В разной степени на лицах отражалась одна мысль и одно желание, совершенно понятное и естественное для мужчины. Прелестная темпераментная женщина грациозно покачивает бедрами и плечами, ловко перебирает стройными ногами. Эта картина, да еще музыка, да еще немного вина… Да, что ж мы, не живые, что ли? Дружба дружбой, но ближе к ночи дружба к женщине как-то ослабевает и принимает совсем другие формы. Неудивительно, что все мужчины не только завидуют Леониду, который сам начинает забываться и все крепче прижимает ее к себе, негодяй, — но идут в своих фантазиях дальше. Птолемей еще раз обвел людей взглядом: у всех голодное выражение, у всех, кроме Александра — этот во всем не такой, как все. Смотрит благожелательно-спокойно. Как сытый кот.
