Сразу после взятия Мараканды (Самарканд) — утопающей в садах столицы Согдианы (Узбекистан), Александр столкнулся с новым сопротивлением: около 30 тысяч повстанцев закрепились на неприступной скале, которую македонцам удалось взять с большим трудом. Сам Александр был серьезно ранен в бедро.
Подавив основные очаги борьбы и заняв крупные города, Александр надеялся, что война закончена. В подтверждение его надежд в его лагерь на стремительном Яксарте (Сырдарья) прибыли послы от саков и скифов — доителей кобылиц, воспетых еще Гомером. На этом месте, на заросшем золотистыми тополями и ветлами берегу, Александр планировал создать Александрию Эсхату-Крайнюю (Ходжент). Его предок Геракл дошел до этих мест, считавшихся восточным концом мира, и оставил в память о себе каменные колонны. Александр оставил город. Царь приказал местным князьям собраться в бактрийских Зариаспах, чтобы заключить с ними мир. Но те поняли его приглашение в соответствии со своими представлениям о чести, а именно как коварную западню. Они перебили послов Александра, его гарнизоны и подняли мятеж, засев в семи городах. В их главе стали Спитамен и Катен.
Тревогу Александру внушал постоянно бунтовавший Кирополь, город, основанный Киром Великим. Именно в этих краях основатель персидской империи нашел свою смерть. Царица скифов-массагетов отрезала ему голову и положила в мешок с кровью, «чтобы он ею напился». Для осады Кирополя был отправлен Кратер, сам Александр пошел к Газе, которую взял приступом. Захватив окрестные территории и поставив их под свой контроль, Александр поспешил на помощь к Кратеру. Как всегда не щадя себя, сражаясь в первых рядах, он одним из первых проник в город, но был ранен в голову и шею так, что на время потерял голос и частично зрение.
Наконец, восстание семи городов было подавлено. Пока царь был занят им, а также строительством Александрии-Эсхаты, Спитамен овладел Маракандой и осадил в его крепости македонский гарнизон. На помощь македонцам были посланы отряды Андромаха, Менедема и Карана. Сам царь не мог отлучиться, потому что к берегам Яксарта подошли дружественные до недавнего времени, а сейчас враждебные саки. Несмотря на плохие предсказания, Александр решил дать им сражение. Пока катапульты обстреливали вражеский берег, Александр на плотах переправил через реку пехоту лучников и конницу, сразился со скифами и отогнал их от реки. При преследовании врага царь отравился плохой водой и тяжело заболел. Скифский царь, признав свое поражение, пришел просить милости и получил ее: Александр отдал пленных без выкупа.
В маракандских краях македонцев ждала невероятная неудача: люди Карана попали в засаду на берегу Политимета (Зеравшан) и были полностью вырезаны саками. Погибло более двух с половиной тысяч солдат во главе с такими опытными полководцами-ветеранами, как Менедем и Андромах! Страшное поражение не укладывалось в голове, Александр не мог себе представить, чтобы эта катастрофа случилась без невольной вины самих македонцев. Струсили солдаты, сплоховали командиры? С кого спрашивать? Конечно, только с себя…
Таис в то время находилась в Александрии-Эсхате, которую построили в рекордный срок — за 20 дней. Александр населил ее отслужившими свое ветеранами, местными жителями и выкупленными на волю рабами. Вокруг города, лежащего на берегу реки, простиралась плодородная равнина, поросшая платанами, тополями и дикой шелковицей. В дымчатой дали поднимались безмятежные, покрытые снегом горы — Александр умел выбирать не только подходящие, но и красивые места для своих городов.
Но ему самому было не до любования окрестными красотами. Едва оправившись от болезни, он повел армию на Мараканду, которую Спитамен осадил во второй раз. Всего за три дня македонцам удалось одолеть расстояние в 250 километров, но Спитамен успел бежать из города. Пройдя огнем и мечом долину злополучного Политимена, царь прогнал Спитамена в пустыню, а сам в конце года направился в бактрийские Зариаспы. Наступила недолгая передышка, однако до полной победы было еще далеко.
Так трудно и напряженно прошел их первый злополучный год в Средней Азии.
Таис прожила его, как и все, нервно и тяжело. Страшные вести о потерях, стычках, восстаниях сменяли друг друга. Настали такие времена, когда благом казалось отсутствие всяких новостей и изменений. Афинянка день и ночь молилась об Александре — жив ли ее любимый, цел, невредим? Хотя виделись они урывками, от Таис не укрылось его усталось и раздражение.
Крайняя усталость и настоящее раздражение.
Жизнь заставляла его менять тот стиль, который он считал правильным и достойным мужчины. Ему претили вероломные нападения из-за угла, тошнило от того, что приходится быть более жестоким и коварным, чем враг. Не получалось придерживаться по отношению к противнику той же системы добра и зла, которую он относил к себе: ненависть затмевала разум. На какие зверства способны люди! Как самому не превратиться в чудовище?
Но клин вышибается клином, так было и будет, и Александру не поменять небо и землю местами. А неплохо было бы… Сейчас же надо быть первым, ибо если не ты, то — тебя… Но как же изматывали эти подлые азиаты, этот неуловимый Спитамен. А большие потери, ведь они на его, Александра, совести. Особенно мучила политиметская трагедия. Как это могло случиться! Две с половиной тысячи опытных солдат вырезали за раз. Как стадо беспомощных овец! Как это возможно? Даже если он запретил говорить о них, себя не заставишь забыть, это же его люди… Кровь, кровь, своя, чужая. Чтобы заглушить в голове крики сражающихся, стоны умирающих, отключиться, не думать, просто-напросто заснуть, он стал чаще пить. Таис видела, что Александр измотан до предела, очень жалела его, но не могла смириться со способом, которым он пытался выйти из этого состояния — пьянством.
Иногда он бывал таким, как раньше — любящим, нежным, — и это внушало Таис надежду, что ее тревоги преувеличены. Вот сейчас он — долгожданный! — ввалился в ее домик. Грязный, усталый, обросший щетиной, но улыбающийся, и ее сердце взорвалось от радости. Жив, жив!
— Даже целовать тебя не стану, такой грязный, — сказал он вместо приветствия, скинул запыленный, когда-то пурпурный, а сейчас серо-коричневый плащ, отвязал меч и расстегнул кожаный, покрытый металлическими бляхами, панцирь.
Таис тотчас приготовила ему ванну.
— Три дня в седле, без чувств совсем, — продолжил он хриплым от утомления и пыли голосом.
Он лежал в ванне и крепко спал, пока она мыла и брила его, а потом просто рассматривала.
— О, Зевс, до чего довела меня жизнь! Я сплю в твоем присутствии.
