Таис повернула голову в сторону алтаря, на котором из-за отсутствия винограда стояла пелика с густым местным вином. Ее серьги — подарок Леонида — привычно зазвенели. «Это все, что у меня осталось от него», — подумала Таис, и на глаза снова навернулись слезы.
Она села к столу и написала ответ Александру: «Спасибо, но 1. У меня траур, мне не до праздников. 2. Вы так быстро упьетесь, что ты отошлешь меня через десять минут после начала. 3. Своим унылым видом я никого не порадую. 4. Извини за тон».
Таким образом, Таис не присутствовала на этой злополучной вечеринке, обернувшейся страшной трагедией. Кто знает, будь она там, быть может, все бы сложилось иначе?
Клит. Мараканд. Осень 328 г. до н. э.
«…Отец, поднявший на меня меч, по воле Диониса упал, и это сохранило мне жизнь. Я же, будучи не менее пьяным, чем отец, не упал и не промахнулся. Я не промахнулся! — Тоже по воле Диониса? Случайность или судьба-необходимость? Или все же одна моя вина, и мне одному нести ответственность. Я склоняюсь к последнему…»
Клит, по прозвищу Черный, назначенный сатрапом Согдианы, был убит Александром ударом копья в приступе гнева на пиру. Так звучало это страшное известие в двух словах. Подробности же были следующие: как и предполагала Таис, все сильно выпили, а пили густое персидское с добавками коры коричневого лавра, бензоя, миры и имбиря, так что мозги отшибло скоро и у всех. Клиту не понравились песни, в которых, как ему показалось, высмеивалась трусость македонцев. На это он заметил, что не пристало в кругу варваров (которые тоже сидели за столом) высмеивать македонцев, которые и при неудаче ведут себя мужественней, чем те, кто их высмеивает.
— Уж не говоришь ты о себе, называя трусость несчастьем, — спросил Александр.
— Этой трусости ты обязан жизнью, — напомнил ему Клит.
Это было справедливо. Если бы он замолчал, все бы кончилось мирно. Но Клита понесла какая-то злая сила. Он стал обвинять Александра в добывании собственной славы кровью простых македонцев, в попытке возвыситься над ними, в отказе от собственного отца. Это было несправедливо, походило на удары ниже пояса, неуместные в разговоре с собственным царем и болезненные для него. Александр по праву возмутился:
— Сколько ты еще собираешься испытывать мое терпение и поносить меня безнаказанно?!
— Все македонцы уже наказаны тем, что персы приобрели большее влияние при дворе, чем они сами.
Все стали утихомиривать Клита, призывали его к благоразумию, желая погасить взрывоопасную ситуацию. Александр же обратился к грекам-гостям за своим столом:
— Вы должны чувствовать себя среди диких македонцев, как полубоги среди зверей.
Но тут Клита опять разобрало:
— Если ты не хочешь, чтоб за твоим столом сидели настоящие мужчины, которые не боятся говорить то, что думают, то довольствуйся обществом рабов, которые падают ниц при виде твоего персидского кушака!
Это заявление взбесило Александра, и он запустил в Клита яблоком, которое держал в руках, и уже хотел схватиться за меч, но телохранители его предусмотрительно убрали. Разъяренный Александр, расталкивая гетайров, которые его держали, по-македонски приказал трубить тревогу. Птолемей и другие поспешили вывести Клита на воздух, надеясь, что он образумится, протрезвеет и успокоится. Но судьба оказалась неумолима к Клиту; он еще больше разошелся и вернулся в шатер, декламируя Еврипида:
Как ложен суд толпы! Когда трофейУ эллинов победный ставит войскоМежду врагов лежащих, то не теПрославлены, которые трудились,А вождь один себе хвалу берет.
Еще быстрее, чем он успел подумать, взбешенный царь выхватил копье у пажа и пронзил Клита наповал. Пока другие осознавали случившееся, Александр направил то же копье на себя. Но его успели удержать, скрутить и увести в его покои, где он провел следующие три дня в стенаниях и раскаянии о содеянном, никого не допуская к себе.
Шок в лагере сменился бурным обсуждением трагических событий и ожиданием, что же будет теперь. Первой реакцией Таис тоже был шок. Потом ее посетило чувство, которого она не знала ни до, ни после, никогда по отношению к Александру — осуждение. Она чувствовала его, может быть, одну минуту, но испугалась тому отчуждению, которое оно вызвало. И устыдилась.
А где же любовь?!
Любовь не осуждает, она старается понять, пожалеть, простить. Ведь достаточно того, что Александр сам себя наказал тем, что лишился друга и соратника, взял на себя грех убийства, растоптал собственную аретэ — стремление к доблестной, справедливой и благородной жизни. Как терзают сейчас его совесть старухи-эринии! Как же она посмела осудить? Где же любовь?..
Птолемей, Геро и Неарх собрались у Таис, в беде ища общества и поддержки друг друга.
— У Клита всегда был длинный язык и короткий ум, и он безбожно злоупотреблял любовью Александра, считая, что ему все простится. Чуть что — я тебе спас жизнь. Как будто это дает ему право садиться царю на голову, — говорил Птолемей.
— Как можно было обвинять Александра в трусости и присвоении чужой славы? — возмущенно добавил Неарх, который вообще удивлялся вольностям македонских нравов. Там, откуда он происходил, можно было поплатиться за сотую долю того, что высказывал Клит. — Еще упрекают Александра в жестокости, в несдержанности. А я считаю, что он был к Клиту невероятно терпеливый, и размах его гнева свидетельствует о том, как долго он сдерживался, и как много в нем накопилось раздражения. Ты прав, Птолемей, Клит зарвался и позволял себе недопустимые вещи.
— Но Птолемей прав и в том, что Александр его любил… — заметила Геро.
— Конечно, любил, никто не спорит. И, конечно же, жалко Клита… — вздохнул Неарх.
Таис слушала все это, бессмысленно вперив взгляд в глиняное изображение птички, клюющей зерно, — типичное зороастрийское украшение над очагом. Что так разъярило царя? Мог Клит говорить правду? И почему государь приказал трубить тревогу? Его держали и отняли у него оружие! Ему почудился мятеж? Привиделся отец, убитый собственным телохранителем?
Уже три дня Александр один, обрек себя на одиночество, наказал себя им. Он раскаивается, но еще не готов к публичному покаянию, к тому, чтобы посмотреть людям в глаза полными вины и сожаления глазами и отдать себя на их суд. А свой суд он вершит сам. Кто знает, что значит жить с обагренными кровью руками и тяжестью греха убийства на душе. Преступившему грань достаточное наказание — его злодеяние, потому что нет судьи страшней, чем угрызения совести.
Клит после казни Филоты принял вместе с Гефестионом командование конницей гетайров, а после того как Артабаз по нездоровью отказался от сатрапства в Согдиане, Александр передал ее Клиту, и единоправным хилиархом стал Гефестион. Может, удаление из армии, от центра всех событий так негативно настроили сначала Пармениона, потом Клита — старых вояк? А не хотел ли царь убрать Клита от греха подальше? Кто знает…
