и скажу, чтоб меня больше не беспокоили. Сынок, вижу, что удача к тебе лицом повернулась. Ты во сне, что ли, счастливую цифирьку увидал?
Я метнул быстрый взгляд на ее оживленное лицо.
— Ну да, — ответил я, — в полусне.
— Какое число-то выпало? Господи! Это что ж такое? — завизжала она, вскакивая и показывая на линолеум вокруг трубы.
Я видел, как сверху волной несутся по стояку обезумевшие тараканы и сыплются на пол при любой вибрации трубы.
— Швабру тащи, живо! — завопила Мэри. — Вот из этого чулана!
Обежав стул, я вытащил швабру и принялся вместе с Мэри неистово хлестать и топтать разбегающихся тараканов — только хруст стоял.
— Гады ползучие, — ругалась Мэри. — Вон-вон, лови под столом. Ты смотри, куда лезет, дави его, дави! Подлые твари!
А я знай орудовал шваброй, прихлопывая и сметая в кучу расплющенных насекомых. Мэри, тяжело дыша, достала совок для мусора и передала его мне.
— Живут, знаешь ли, некоторые людишки в грязи. — Мэри брезгливо скривилась. — Как начинается легкий стук, так оно и прет из всех щелей. Много ли им надо?
Я оглядел влажные пятна на линолеуме и, с содроганием повесив на место совок и швабру, направился к порогу.
— Завтракать, что ли, не будешь? — спросила Мэри. — Сейчас состряпаю, приберусь только.
— Некогда уже, — сказал я, обхватив круглую дверную ручку. — Мне на утро назначено, а еще заскочить кое-куда нужно.
— Выкрой время, забеги куда-нибудь, поешь горячего. На пустой желудок по морозу не ходи. И не воображай, что можешь теперь все время по ресторанам питаться, раз деньги завелись.
— Хорошо. Буду за этим следить, — сказал я в спину мывшей руки Мэри,
— Удачи тебе, сынок, — отозвалась она. — Сегодня утром ты меня приятно удивил… чтоб мне пусто было, коли я вру.
Под ее веселый смех я зашагал по коридору к себе в комнату. Надел пальто и достал из шкафа дорогой сердцу портфель. Все еще новенький, как в день той баталии, теперь он вздулся, стоило мне положить в него расколотую копилку и монеты и защелкнуть замок. Затем я прикрыл дверцу шкафа и вышел.
Больше я не обращал внимания на стук. Мэри пела что-то грустное и безмятежное, пока я шел по коридору; пела и тогда, когда я открыл дверь и вышел на лестницу. Прямо там, на площадке я вдруг спохватился, при тусклом свете достал из бумажника и развернул слегка надушенный листок. По телу пробежала дрожь — в подъезде тянуло холодом. Потом она унялась; я прищурился и долгим, пристальным взглядом изучил новое имя, присвоенное мне Братством.
Под колесами транспорта выпавший за ночь снег превращался в жидкую кашу; в воздухе потеплело. Я слился с толпой прохожих, чувствуя, как портфель, тяжелый от свертка, ударяется на ходу о мою ногу, и твердо решил у первой же урны избавиться от монет и чугунных обломков. Ни к чему мне было это напоминание о последнем дне в доме Мэри.
Заприметив несколько помятых мусорных контейнеров, выстроившихся вдоль ряда старых частных домов, я пошел туда, небрежно швырнул свой пакет в первый же бак и двинулся было дальше, но услышал, как за спиной открылась дверь и раздался голос:
— Ну уж нет, нет и еще раз нет! Немедленно вернись и забери это с собой!
Обернувшись, я увидел на крыльце дома миниатюрную женщину в накинутом на голову и плечи зеленом пальто, рукава которого повисли, как пара ненужных безжизненных рук.
— Я к тебе обращаюсь, — крикнула она. — Вернись и забери свой мусор. И больше никогда ничего в мой бачок не выкидывай!
На крыльце стояла низенькая, желтушного вида тетка с болтающимся на цепочке пенсне и забранными в несколько пучков волосами.
— У нас в квартале чистота и порядок, мы не допустим, чтобы какие-то нигеры с Юга нам все изгадили, — с лютой ненавистью прокричала она.
Прохожие останавливались поглазеть. Из соседнего дома вышел управляющий, занял позицию посередине тротуара и стал гулко бить кулаком по раскрытой ладони. Я замешкался в досаде и смущении. Эта дамочка в своем уме?
— Я серьезно! Да-да, ты! Я тебе говорю! Забери это немедленно! Розали, — крикнула она кому-то в доме, — вызывай полицию, Розали!
Доводить дело до полиции мне никак нельзя, подумал я и вернулся к мусорному баку.
— В чем дело, мисс? — обратился я к женщине. — Уборщикам не все ли равно: мусор есть мусор. Не бросать же его на тротуар. Не знал, что мусор бывает первого и второго сорта.
— Язык свой дерзкий прикуси, — рявкнула она. — С меня хватит, я не допущу, чтобы вы, негры с Юга, отравляли нам жизнь.
— Ладно, — сказал я, — сейчас заберу.
Я пошарил в заполненном наполовину мусорном баке и нащупал пакет, но тут мне в нос ударил запах гниющих отбросов. Руку облепила какая-то мерзость, тяжелый сверток выскользнул и провалился на самое дно. Проклиная все на свете, я чистой рукой поддернул рукав пальто и продолжил раскопки до победного. Потом вытер носовым платком руку до локтя и пошел прочь, спиной чувствуя ухмылки зевак.
— Чтобы впредь неповадно было, — крикнула мне вслед с крыльца женщина.
Я развернулся и пошел назад.
— Исчезни, желтая помоечная тварь. Если не пропало желание полицию вызывать. — В моем голосе зазвучали незнакомые пронзительные нотки. — Я сделал, что ты хотела, но еще одно слово — и я сделаю то, чего хочу я сам.
Она застыла с выпученными глазами.
— Охотно верю, — сказала она, распахивая дверь. — Охотно верю.
— И не просто сделаю, а с превеликим удовольствием, — добавил я.
— Джентльмен из тебя никакой, как я посмотрю, — отрезала она и хлопнула дверью.
У следующего ряда контейнеров я тщательно вытер запястье и обе руки клочком газетной бумаги, а в оставшуюся газету упаковал сверток, решив при первой возможности бросить его на проезжую часть.
Через пару кварталов моя злость пошла на убыль, но ее сменило необъяснимое чувство одиночества. Даже в толпе, окружившей меня на перекрестке, каждый, похоже, был сам по себе, каждый был погружен в свои мысли. Как только переключился сигнал светофора, я выронил сверток на утоптанный снег и устремился на другую сторону, думая: вот так-то, дело сделано.
Через два квартала меня окликнули:
— Эй, постойте! Вы, мистер… одну минуточку!
Я уловил легкий скрип шагов по снегу. Со мной поравнялся приземистый человек в потрепанной одежде; едва заметно улыбаясь, он отдувался и выпускал в воздух белые облачка дыхания.
— Резво вы убежали — еле догнал, — сказал он. — Там сверточек лежит — не ваша ли потеря?
Вот дьявольщина, доброхот выискался, подумал я и решил все отрицать.
— Потеря? — переспросил я. — Нет, что вы.
— Точно? — нахмурился
