можем выдать какие-либо сведения. С прошлой жизнью придется распрощаться. Родня имеется?
— Да.
— Вы общаетесь?
— Конечно. Пишу им периодически, — ответил я; его методы допроса начинали действовать мне на нервы. Теперь он сменил тон на холодно-испытующий.
— Лучше на время прекратить общение, — сказал он. — Все равно тебе будет не до того. Вот, держи. — С этими словами он засунул руку в карман жилета, а затем вскочил как ошпаренный.
— Что случилось? — спросил один из братьев.
— Ничего, извините. — По-утиному раскачиваясь, он подошел к двери и поманил кого-то жестом. Через секунду я увидел уже знакомую женщину.
— Эмма, листок, который я тебе дал. Вручи его новому брату, — попросил Джек, как только она вошла и закрыла за собой дверь.
— Так это ты. — Она многозначительно улыбнулась.
Я смотрел, как Эмма поднимает руку к декольте шелкового платья и вытаскивает белый конверт.
— Твоя новая личность, — сообщил брат Джек. — Открой.
Внутри лежала бумажка с именем.
— Это твое новое имя, — объяснил брат Джек. — Впредь старайся ассоциировать себя с этим именем. Зазубри его так, чтобы откликнуться даже среди ночи. Под этим именем очень скоро ты прославишься на всю страну. Не отзывайся ни на какое другое имя.
— Постараюсь, — сказал я.
— Не забудь про жилье, — напомнил один из присутствующих, рослый мужчина.
— Да, конечно. — Брат Джек нахмурился. — Эмма, выдай, пожалуйста.
— Сколько, Джек? — спросила она.
Он повернулся ко мне.
— Сколько ты задолжал за аренду?
— Очень много, — ответил я.
— Триста, Эмма, — приказал Джек, а потом обратился ко мне, заметив мое удивление: — Не сомневайся. Этого должно хватить на выплату долга и покупку одежды. Позвони мне утром насчет жилья. Для начала мы будем тебе платить шестьдесят долларов в неделю.
Шестьдесят в неделю! Я проглотил язык. Женщина отошла в другой конец библиотеки к письменному столу и, вернувшись с деньгами, выдала их мне из рук в руки.
— Лучше убрать подальше, — проникновенно шепнула она.
— На этом, братья, предлагаю закончить, — сказал Джек. — Эмма, как насчет того, чтобы выпить?
— Конечно, конечно. — Она направилась к серванту, достала оттуда графин и набор стаканов, в которые налила прозрачный напиток на высоту двух пальцев.
— Пожалуйста, братья, — сказала она.
Брат Джек поднес стакан к носу и глубоко вдохнул.
— За человеческое братство… за перемены и за историю, — произнес он, чокаясь со мной.
— За историю, — хором вторили мы.
Мне обожгло горло, а из глаз брызнули слезы, и, чтобы их скрыть, я наклонил голову.
— Да! — крякнул один из братьев от удовольствия.
— Пойдемте, — пригласила Эмма. — Давайте присоединимся к остальным.
— Теперь настал черед удовольствий, — сказал брат Джек. — И помни про свою новую личность.
Я хотел подумать, но мне не дали времени. Меня увлекли в гостиную и представили под новым именем. Все улыбались и, казалось, были рады знакомству, как будто прекрасно понимали мою будущую роль. Каждый тепло потряс мне руку.
— Что вы думаете о ситуации с правами женщин, брат? — спросила меня какая-то дурнушка в огромном черном вельветовом берете. Но прежде чем я успел раскрыть рот, брат Джек подтолкнул меня к группе мужчин, один из которых, похоже, был хорошо знаком с проблемой принудительных выселений. А рядом, вокруг рояля, собравшиеся распевали народные песни, перекрикивая аккомпанемент. Мы подходили то к одним, то к другим гостям, брат Джек держался властно, остальные — с неизменным почтением. Влиятельный, должно быть, человек, подумалось мне, и вовсе не фигляр. Но пусть катится в тартарары вся эта история с Букером Т. Вашингтоном. Я буду исполнять свои обязанности, но оставаться при этом самим собой, кем бы я ни был. Построю свою жизнь по образу жизни Основателя. Если им так хочется, пусть думают обо мне как о Букере Т. Вашингтоне. А что я сам про себя думаю, не их ума дело. Да, и не стоит лишний раз трепаться о том, что во время речи у меня тряслись коленки. Внезапно я почувствовал, что во мне клокочет смех. А еще предстояло выяснить, под каким научным соусом здесь подают историю.
Мы собрались вокруг рояля, и какой-то напористый молодой человек стал расспрашивать меня о лидерах гарлемского сообщества. У меня на слуху были разве что их имена, но я делал вид, что знался с ними лично.
— Превосходно, — сказал он, — превосходно, в будущем нам предстоит большая совместная работа с этими силами.
— Вы абсолютно правы, — согласился я, звякнув кубиками льда о стенки стакана.
Затем я попал в поле зрения коренастого плечистого джентльмена, который помахал остальным, требуя тишины.
— Послушай, брат, — начал он. — Парни, стоп, прекратите играть!
— Да, эмм… брат, — отозвался я.
— Ты нам нужен. Мы тебя искали.
— Вот как, — сказал я.
— Как насчет спиричуэлс, брат? Или пары добрых старых рабочих негритянских песен? Ну, например, «Я поехал в Атланту — раньше там не бывал». — Он неуклюже, как пингвин, развел в стороны руки: в одной — стакан, в другой — сигара. — «Белый спит на пуховой перине, а негр — на полу»… Ха-ха! Давай эту, брат?
— Брат не поет, — отрезал Джек.
— Ерунда — все цветные поют.
— Это вопиющий пример бессознательного расового шовинизма, — сказал Джек.
— Чепуха, я люблю их пение, — упорствовал тот.
— Еще раз: брат не поет! — проревел Джек, побагровев лицом.
Плечистый упрямо смотрел на Джека.
— Почему бы ему самому не сказать, поет он или нет?.. Давай, брат, зажги! «Сойди, Моисей», — он перешел на рваный баритон, выпустив сигару из рук и щелкая в такт пальцами. — В землю Египетскую. Скажи фараону: «Разреши цветным петь!» Я за цветного брата, за его право петь! — прокричал он с вызовом.
Буквально задыхаясь от гнева, брат Джек подал сигнал рукой. Я увидел, как двое мужчин пулей метнулись через всю гостиную к плечистому и препроводили его к выходу. Когда следом за ними вышел и брат Джек, в помещении воцарилась гробовая тишина.
Несколько секунд я стоял и неотрывно смотрел на дверь, потом развернулся; стакан жег мне руку, голова была готова взорваться. Почему все пялятся на меня так, словно это моя вина? Почему, черт возьми, все пялятся?
— Что с вами? Ни разу пьяного не видели? — не выдержал я, когда из коридора потек дрожащий нетрезвый баритон: «Мамми-и-и-и из Сент-Луиса с бриллиантовыми кольцами-и-и-и…», затем хлопнула дверь и голос сразу пресекся, оставив после себя тревожное недоумение на лицах.
Я тотчас же истерически захохотал.
— Дал мне по морде, — прохрипел я. — Отхлестал меня по морде свиными потрохами, — ревел я, согнувшись пополам, и в такт с моим хохотом вся гостиная качалась вверх-вниз. — Забросал меня свиной требухой, — кричал я, но, похоже, никто не понимал, что происходит. Мои глаза наполнились слезами, я почти ослеп. —
