Ф. Брукнер: Ну, упрекать его вслух стали только после его смерти. Но его наследники, Иоанн XXIII и Павел VI, которые вели более проеврейскую политику, чем он, действительно ответили молчанием на постоянно усиливавшиеся нападки на Пия XII. Было бы лучше для католической церкви (и исторической истины), если бы они поручили своим историкам документально показать, какого рода сообщения рассылали еврейские организации во время войны, и изложить причины, почему Ватикан не верил этим сообщениям. После того, как Иоанн-Павел II сказал о «газовых камерах» и тем самым дал свое благословение официальной версии Холокоста, позиция римской церкви стала совершенно незащитимой, так как, если Холокост был, Ватикан должен был об этом знать и был морально обязан четко и ясно заклеймить геноцид. В результате католической церкви не осталось ничего иного, кроме как признать свою вину и просить у евреев прощения. Но как можно еще признавать авторитет церкви, которая взяла на себя такую вину?
Студентка: Ватикан, таким образом, попал в ловушку, из которой нет выхода. Если бы миф о Холокосте лопнул, выход появился бы. Разве не в интересах Ватикана содействовать такому развитию?
Ф. Брукнер: Разумеется. Встает только вопрос, лояльны ли были люди, которые в последние десятилетия формировали политику Ватикана, начиная с умершего в апреле 2005 года Кароля Войтылы и его преемника, католической вере или совсем иным силам?
Студентка: Это совершенно ужасное предположение!
Ф. Брукнер: Все большее число католиков не признает Иоанна-Павла II и его преемника законными папами. Но мы не можем углубляться в этот вопрос, это увело бы нас слишком далеко от нашей темы, поэтому я довольствуюсь тем, что укажу вам на книгу, в которой содержится масса доказательств давно уже идущего полным ходом подрыва основ католической церкви [635].
Но вернемся к религии Холокоста. Когда руководители еврейских общин потребовали убрать с территории лагеря Освенцим кресты — дерзкое требование, которое позже было выполнено с благословения г-на Войтылы, Эли Визель, хотя и поддержал это требование, однако добавил, что на территории лагеря не должно быть и звезд Давида. Его мотивировка:
«Я против любой символики в Бжезинке, включая звезду Давида. Бжезинка остается своим собственным символом, собственным памятником. Остатки печей, бараки, деревья, пепел, молчание. Ничего иного не должно быть на этом кладбище, подобных которому нет» [636].
Студент: Невозможно представить себе более неутешительную религию. Кого может привлечь такая мрачная вера?
Ф. Брукнер: К тому же в этой вере нет никакой позитивной силы. Есть только Дьявол и его беспомощные жертвы, но нет ни ангелов, ни героев.
Студент: А разве евреи не герои?
Ф. Брукнер: Что же это за герои, если они по приказу своих убийц добровольно садятся в составы, идущие в лагеря смерти, и там не только без сопротивления позволяют себя убивать, но и до последнего момента выполняют самые извращенные распоряжения своих палачей?
Рашель Ауэрбах пишет о лагере Треблинка:
«Чтобы приукрасить монотонность убийств, немцы создали еврейский оркестр… Он выполнял двойную цель: во-первых, его музыка заглушала, насколько возможно, крики и стенания людей, которых гнали в газовые камеры, а во-вторых; это было развлечение для лагерного персонала, который состоял из двух любящих музыку наций: немцев и украинцев» [637].
Студентка: Представить только: евреев тысячами гонят в газовые камеры, где они медленно умирают от удушья среди ужасных криков, а еврейские музыканты, которые точно знают, что потом то же самое сделают с ними самими, не предпринимают никаких попыток сопротивления или бегства, а продолжают весело играть на своих инструментах, будто это их долг, развлекать убийц, принадлежащих к двум любящим музыку нациям!
Ф. Брукнер: В своем фильме «Шоа », который идет 9 часов, Клод Ланцман берет интервью у Абрахама Бомбы, парикмахера из Треблинки. Вот отрывок из их беседы.
Ланцман: А газовая камера?
Бомба: Она была невелика, это было помещение размером примерно 4 × 4 м. Тем не менее, туда запихивали женщин… Вдруг появлялся капо: «Парикмахеры, вы должны вести себя так, чтобы все женщины, которые сюда входят, верили, что им только подстригут волосы, а потом они примут душ и снова выйдут». Но мы уже знали, что из этого места живыми не выходят.
Ланцман: Там были зеркала?
Бомба: Нет, ни одного зеркала. Скамейки, никаких стульев, только скамейки и 16–17 парикмахеров. Но их было так много.
Ланцман: Сколько женщин вы должны были постричь за один прогон?
Бомба: За один прогон? Примерно 60–70 женщин… Немцы приказывали нам на несколько минут, примерно на пять минут, покинуть газовую камеру. Потом они пускали газ и убивали их.
Ланцман: Что вы ощутили в первый раз, когда увидели голых женщин с детьми, что вы почувствовали?
Бомба: Там было невозможно что-либо чувствовать или ощущать… Когда я работал парикмахером в газовой камере, прибыл состав с женщинами из моего родного города Ченстохова… С некоторыми мы были близкими друзьями. Когда они меня увидели, они стали меня обнимать: «Абе, что ты здесь делаешь? Что с нами будет?» Что я мог им сказать? Один из моих друзей, который был со мной там, тоже хороший парикмахер из нашего города, когда увидел, что его жену и сестру ведут в газовую камеру, попытался заговорить с ними, но ни той, ни другой он не мог сказать, что это последний миг их жизни, так как за ним стояли нацисты, эсэсовцы, и он хорошо знал, что разделит судьбу этих двух женщин, если скажет хоть слово [638].
Студент: Значит, в газовой камере 4 × 4 находились 60–70 женщин, 16–17 парикмахеров плюс скамейки: ни узковато ли было помещение?
Студент: Только презрения заслуживают эти трусы-парикмахеры, которые не предупредили даже самых близких людей о грозящей им участи. Более жалких трусов трудно себе представить. Я нахожу также странным, что немцы оставили Абрахама Бомбу в живых. Разве они не предвидели, что через 40 лет он расскажет в фильме еврейского режиссера о своих ужасных переживаниях?
Ф. Брукнер: Американский ревизионист Брэдли Смит так комментирует диалог между Ланцманом и Бомбой:
«Здесь мы видим в сконцентрированном виде типичное описание своего поведения свидетелями, якобы работавшими у газовых камер. Они всегда делали то, что от них требовали немцы или кто-нибудь еще. В тех местах, откуда я родом, мужчинам, которые вели бы себя так, как вел себя Бомба согласно его собственным показаниям, плюнули бы в лицо. Но в извращенном мире переживших Холокост такие, как Абрахам Бомба, считаются мучениками, даже героями» [639].
Ответ демократов ревизионистам: государственный террор
Ф. Брукнер: Как мы видели, поддержание лжи о Холокосте для государства Израиль просто вопрос его существования. В ФРГ правящая каста связала свое будущее с этой ложью и боится, когда она лопнет, быть выметенной метлой народного гнева. В США разоблачение Холокоста с большой долей вероятности повлекло бы за собой быструю эрозию господствующей политической системы. Самое большое значение имеет Холокост для поляков, которые оправдывают противоречащую международному праву аннексию восточных германских областей и связанные с этим преступления по отношению к немецкому населению этих областей тем, что немцы сами совершили несравненно худшие преступления. Крах лжи о Холокосте мог бы привести к тому, что в один прекрасный день снова зашел бы разговор о западных границах Польши.
Но и в других государствах западного мира, даже в тех, где местные еврейские организации не играют большой роли, демаскирование Холокоста вызвало бы глубокий кризис. Доверие их населения к своим политикам и журналистам было бы основательно потрясено, и люди, вероятно, начали бы критически относиться к идеалам, которые те пропагандировали, например, к идеалу многокультурного общества. Национализм — не в смысле шовинизма, а в смысле защиты своих собственных интересов и сохранения своей самобытности и своих традиций — снова стал бы легитимным. Над националистическими оппозиционными группами не висела бы больше дубина Освенцима, как повсюду после войны. Короче, перемешались бы все карты.
Студентка: И это, наряду с давлением со стороны еврейских организаций, причина того, что все больше государств вводят законы, карающие ревизионизм?
Ф. Брукнер: Разумеется. Примечательно, однако, что одно из четырех государств, где правящий слой больше всего заинтересован в сохранении легенды о Холокосте, до сих пор не ввело антиревизионистского закона. Я имею в виду, конечно, США, где первая поправка к Конституции, гарантирующая свободу мнений, пока остается в неприкосновенности. Чтобы лишить граждан их гарантированных Конституцией прав, нужна была бы диктатура, а ее можно было бы ввести только вследствие войны или теракта, который затмил бы теракт 11 сентября 2001 года. То, что правящая каста может сама спровоцировать такой теракт, понятно само собой.
