эти бесконечные ямы. Мне хотелось вкушать, пить, осязать каждую минуту с ней, проведённую здесь, в безопасности и покое. Но Ира моего настроения не разделяла. Она выглядела так, словно… Словно терпела меня. Раньше это было не так заметно, но теперь всё буквально читалось на её лице. Возможно, это как-то связано с моей выпиской из больницы — не знаю. Знаю только, что наш вечер вместе закончился сегодня тем, что она отдала мне этот дневник, пожелала спокойной ночи и молча ушла спать. Я хотел было начать выпытывать у неё, что не так. Что случилось? Как я могу помочь? Но ответы на эти и все последующие вопросы я уже знал заранее.
Я помню, что случилось.
Я знаю, что не так.
И я ничем не могу ей помочь.
Похоже, ту Иру из старого мира я всё-таки потерял в той аварии, в тот роковой, трижды проклятый день. И я не знаю теперь, какой день я ненавижу больше: его, день, когда я убил свою мать или день, когда люди вдруг перестали умирать. Или, может быть, день, когда я начал вести этот дневник, от которого теперь никак не могу отделаться. Дневник, который Ира, видимо, всё-таки прочитала, пока я был в больнице, и нет в этом ничего хорошего.
Запись 14
Пятнадцатое октября. Семьдесят девятый день с начала вымирания.
День выдался не очень-то насыщенный. Мало новых событий. Много новых знакомств. Много новой, настораживающей и одновременно наводящей на мысли информации, которую надо переварить.
День 79
Спал я всю ночь как-то скверно: мысли всё не давали покоя. Я думал, как бы так аккуратно спросить Иру про дневник и вообще про всё, что её гложет. Думал, как бы так с ней поговорить, чтобы ей если и не стало легче, то по крайней мере не стало хуже со временем. Мрачные мысли — вязкая штука. Останься с ними на день-другой, и они тебя уже не отпустят, а самому освободиться от их хватки ой как нелегко. Что станет с ней, если в её голове и дальше будет происходить то, что происходит? Всю ночь напролёт меня терзали самые мрачные опасения на этот счёт.
Усатый в этот раз не пришёл. Предполагалось, что мы с Сергеем сами явимся на рабочее место спозаранку. Видимо, первый визит прораба к нашей калитке был скорее особым приглашением для меня — свежей рабочей силы, только-только вышедшей с многодневного больничного курорта. Сергей проснулся в восемь, а в восемь тридцать уже был готов выдвигаться. Я бодрствовал с половины седьмого утра. Ночь я почти не спал, и за час до восхода решил, что лежать в кровати уже бесполезно. Я встал, пошёл на кухню и выпил кофе. Старого-доброго кофе, который всё вокруг делал как-то приятнее и удобоваримее. В шкафу я отыскал какие-то зачерствевшие пряники — получился полноценный завтрак. За ним я продолжил гонять в голове мысли, не дававшие мне покоя в постели. Приговорив несколько пряников и почти расправившись с кофе, я решил, что сегодня во что бы то ни стало поговорю с Ирой. Пусть это будет тяжело, и пусть хоть она тысячу раз пошлёт меня к чёрту — всё равно. Главное, чтобы она, наконец, отпустила этот камень тоски, уныния, злости и ярости от собственной беспомощности, который тянет её на дно. Бывал я уже на этом дне: ничего там хорошего нет.
В половине девятого мы с Сергеем отправились на стройку, на которой уже собирались люди. Кое-кто уже взялся за работу. Меня ждал мой старый-добрый друг: лопата. Мало приятного было в том, чтобы обхватить её черенок насквозь промозоленными ладонями. Ещё хуже было снова рыть эти треклятые ямы: руки мои, спина и мышцы живота страшно болели и умоляли остановиться, лечь прямо здесь, на земле, и не вставать, пока они как следует не отдохнут. Но копать было необходимо. Да и не хотелось мне, ко всему прочему, обращать на себя слишком много внимания, прося о выходном или о смене задачи. Эйфория, захлестнувшая меня вчера, когда я впервые всецело оценил спокойствие и красоту этого места сменилась страхом: осознанным и лежавшем вполне себе на поверхности страхом того, что меня отсюда выгонят. Нас отсюда выгонят. Уволят, как это бывает на обычной работе, отберут все выданные блага и отправят на все четыре стороны, пытать счастье на большой дороге. Я боялся и потому работал на износ. Да к тому же и перед усатым прорабом старался выглядеть бодрячком при случае. Полный абсурд: я был измождён, и меня от всего тошнило, но я нарочно принимал молодцеватый вид и изображал ответственное отношение к задаче, только бы не расстроить шефа. Только бы заслужить его спонтанную, брошенную невзначай похвалу, которая ненадолго приглушила бы страх и придала бы мне уверенности в том, что моё положение здесь прочно, и что выселение мне не грозит. Сложная гамма чувств, в общем. Хотя ситуация во всех отношениях простая, не стоящая и толики таких переживаний. Но такова уж моя натура.
Рядом со мной ямы копал ещё один паренёк. Вчера он тоже был здесь, и мы с ним обменялись только парой слов, да и то случайно. Когда мы познакомились, он представился, но имя его я не запомнил. Сегодня я решил исправить это недоразумение. Я заговорил с ним: отчасти из желания завести здесь новые знакомства, а отчасти из желания отвлечься на что угодно, кроме выдалбливания ям в холодной, промёрзшей за ночь земле.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — ответил он.
— Слушай, забыл, как зовут тебя?
— Артём. А чё?
— Да так, ничё. Ты давно здесь?
— Не. Неделю где-то.
— А до этого где был?
— А ты чё расспрашиваешь? Тебе перепроверить что ли сказали? Я уж десять раз всё рассказал.
Артём говорил и не переставал копать. На этом наш разговор мог завершиться. Но очень уж мне было интересно, что там такого — и кому — он уже рассказывал десять раз. И очень уж мне хотелось побольше говорить и поменьше копать.
— Да нет, я просто так. Я тут сам недавно. Вернее, давно, просто в больнице долго пролежал.
— Фартануло считай. Чё за больница? Здесь?
— Ага, здесь. Медпункт деревенский или типа того.
— И как туда угораздило?
Я выложил новому знакомому всю свою историю, от начала до конца. Самому говорить меня тоже вполне устраивало: так и копалось как-то веселее, и время шло чуть быстрее. За весь мой рассказ мы выкопали по одной только
