не думал ни о ком из тех, кто остался в Радуге, когда мы с Аркадием бежали оттуда. Я не думал и об Аркадии, про незавидную судьбу которого как-то мельком обмолвился Лёха. И Лёха… Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, кто это вообще такой. А был ведь ещё и тот полицейский, и майор из спорткомплекса, и бородатый мужик с его отвлекающей машинкой, и та девчонка, которая была с Аркадием… как там её звали?.. вроде, у неё мать работала в Радуге. И был ещё кто-то, и ещё кто-то.
И были Ирины мать с отцом, которых теперь нет, и о которых я, в отличие от всех прочих, думаю теперь каждый день, потому что Ира думает о них каждый день.
Мимолётная мысль об Ире словно бы была застрявшим в сливе раковины волосом, потянув за который я вытянул на свет божий склизкий и омерзительный комок дурных предчувствий и переживаний. Склизким комком было всё то, что окружало нас двоих в последние дни: этот нудный и тягучий ореол недосказанности и кромешного, слепого, глухого непонимания. Я не понимал, что с ней происходит. Вернее, понимал, но как будто понимал не всё и упускал из виду то самое важное, в чём сидел корень проблемы. И это самое важное я разглядеть никак не мог, как ни старался. И это жутко бесило меня, отравляло жизнь и мешало насладиться в полной мере долгожданным спокойствием и умиротворением здесь, на этом островке безмятежности в океане хаоса и смерти. Вот и вечером сегодня, вспомнив про всё и сразу, да ещё и под градусом, я пришёл в отчаяние: такое, которое обычно заканчивается истерическим смехом и нелепым поведением. То самое пьяное отчаяние, друг и спутник которому — лихое бесчинство на горячую голову и всяческие спонтанные безумства. В какой-то момент я вдруг вскочил с крыльца и твёрдо решил взять из сарая ещё одну канистрочку бензина из Сергеевых запасов, отправиться к Захару и выменять у него горючее для генератора на горючее для души и тела. Сергей меня, конечно, как следует отчитает за это завтра, но то будет завтра. Сегодня же ум требует продолжения банкета и не хочет думать о каких-то там последствиях и прочей скукоте.
Я взял всё что нужно с собой и так тихо, как только мог, вышел за калитку. Дорога после лёгкого вечернего дождичка стала размокшей и размякшей, и галоши, в которых я брёл по улице, оставляли в земле глубокие следы, а иногда и вовсе вязли в ней, если я по неосторожности наступал в ямы с лужами. В тот момент я не заботился о том, как выгляжу в глазах всех тех, кто видит меня в свете уличных фонарей. Я просто брёл себе, пошатываясь, по деревне и совершенно не думал о будущем. Что если меня увидит патруль и доложит о моём непотребном поведении? Никто не говорил мне о том, что пьянка здесь под запретом, но, может быть, это само собой предполагалось? Или взять хотя бы Захара: Сергей говорил мне, что спиртным он торгует тайно, так может мой визит к нему в столь поздний час — да ещё и такой неприкрытый и экстравагантный — привлечёт к его маленькому бизнесу ненужное внимание, и из-за меня у него будут проблемы? Ну, будут и будут — плевать, чёрт с ним! Главное, что мне это надо, и что я сам знаю, что делаю, а на остальное — чхать я хотел! Пошли они все! Детей мне с ними что ли крестить?
Такая каша из стыда, опасений, немотивированной агрессии и куража бурлила в моей голове всю дорогу. Особенно интенсивно она кипела когда я оказывался в свете фонаря: я ощущал, будто всё моё естество со всеми моими грязными помыслами выхватывал из мрака луч прожектора, за которым стоит сама госпожа Совесть. Но как только я уходил из света и снова оказывался в темноте, мысли затихали, и голова успокаивалась.
Спустя пять или шесть, или, может быть, десять фонарей я оказался у нужной избы и постучал в калитку. Никто не открывал. Я точно знал, что Захар дома: во всех его окнах горел чуть приглушённый свет. Я постучал ещё раз: на этот раз громче. Хозяин всё ещё не реагировал, а вот внимание его соседей на себя я, кажется, обратил. Соседи Захара — какие-то люди, имена которых я не знал, и с которыми раньше даже не встречался — стояли на улице и смотрели наверх так, словно увидели там что-то новое: какие-то новые звёзды, вторую луну или созвездие, доселе остававшееся неизвестным для астрономов. Они ненадолго отвлеклись и посмотрели на меня, когда я стукнул в калитку слишком сильно, а потом — снова принялись смотреть наверх. Невольно я тоже задрал голову, но в упор ничего не увидел.
Потом я снова постучал, и на этот раз Захар отворил.
— Ну? — сказал он с порога, не желая, видимо, чтобы наш разговор длился долго.
— Захар, я это… Здравствуйте! Мы сегодня были с моим соседом у вас. Он подарок себе на День рождения покупал… ну, такой, горячительный.
Сам не знаю зачем, но о бухле я старался говорить эвфемизмами. Видимо, чувствуя греховность и постыдность всего своего предприятия, стремился так от него отстраниться.
— Какой подарок? — раздражённо переспросил Захар, явно не желавший выискивать двойное дно в моих формулировках.
— Ну, спиртное. Джека и Джима. Фанфурики вы нам ещё дали.
— А-а… И чё, ты канистру мне эту принёс? За догоном тебя отправили? Или сам для себя пришёл? Давай короче, времени нет!
— Отправили, — соврал я.
— Удачно зашёл ты. Канистра мне твоя уже не нужна, себе оставь. А бухло — сейчас вынесу. Что вынесу — всё твоё.
— Ого. С чего это так вдруг?
— А тебе что ли разница есть? — спросил Захар, оглянулся по сторонам и, чуть обречённо вздохнув, добавил: — Ладно, заходи уже. Торчать тут будешь — только лишнее внимание привлекать. Давай шустрее только!
Я послушался и вошёл во двор. Захар закрыл за мной калитку и подпёр её задвижкой. На крыльце его избы горела лампа и чуть подсвечивала часть двора. В центре него стоял тот самый парамотор, который я уже видел когда-то, и с которым я в своё время проехал через весь город, надеясь на нём долететь до Ириного дома. К нему был прикреплён параплан, и по всему было видно, что аппарат готов к отлёту. Помимо, собственно, аппарата, рядом лежали ещё и несколько сумок, доверху набитых чем-то,
