Любые отходы находили свое место на улицах, будучи выброшены или выплеснуты прямо через окна или двери! И даже в королевских покоях не всегда пользовались хотя бы ночными вазами, справить нужду (в том числе и большую) не возбранялось в любом уголке роскошных дворцов даже во время приемов или балов и несколько веков спустя!
В городах того времени стояла вонь, невообразимая для нас, нынешних. Смесь запахов людских и конских испражнений, крыс, трупов животных, а иногда и людей, в домах гари от каминов, пота, нестиранного белья, лука, скисшего молока, гниющих тел… Воняло всегда и везде – на улицах, в домах, во дворцах, даже на природе, если рядом оказывался человек, потому что воняло от самих людей. У них были гнилые зубы, а из-за этого испорчены желудки, вечно урчало в животах, и страшно несло изо рта.
Все малые и большие надобности справлялись там, где человек оказывался в ту минуту, даже если это был прием во дворце! Никого не смущал пристроившийся за большим гобеленом разряженный кавалер с вытекающим из-под его ног ручейком или присевшая в уголке дама. Они, может, и хотели бы добежать до ночной вазы, но на страже обычаев стояла… диарея, приходилось присаживаться, где приспичило… Главным было не наступить в чужое…
Можно многое добавить, но стоит пожалеть чувства читателей и ограничиться только небольшим перечнем жертв свинской жизни французского двора.
Даже привычный к постоянной вони, окружавшей его от рождения, король Филипп II однажды упал в обморок, когда стоял у окна, а проезжающие мимо телеги взрыхлили колесами плотный многолетний слой нечистот. Кстати, этот король умер от… чесотки! От нее же погиб и папа Климент VII! А Климент V пал от дизентерии. Одна из французских принцесс умерла, заеденная… вшами! Неудивительно, вшей называли «божьими жемчужинами» и считали признаком святости.
Королева Испании Изабелла Кастильская с гордостью признавалась, что мылась всего два раза в жизни – при рождении и перед свадьбой! Столько же раз принимал водные процедуры и знаменитый король-солнце Людовик XIV, кстати, оба раза по настоятельному совету врачей. Но сие мероприятие показалось любимцу женщин и любителю всевозможных украшений (на его костюме размещалось 180 бантиков!) столь чудовищным, что он поклялся больше никогда не идти на поводу у эскулапов! При этом весь ежедневный туалет короля состоял из протирания рук и крайне редко лица концом влажного полотенца по утрам. Видимо, король очень боялся стереть свою красоту!
Русские послы доносили в Москву, что король Франции «смердит аки дикий зверь»! Самым распространенным недугом Средневековья была… диарея. Добавьте к этому кариес, чесотку, вшивость, смердящие из-за антисанитарии раны, застарелый пот… ну и много еще чего, и получите весьма колоритный образ «просвещенной» Европы.
Когда через четыре сотни лет после Анны Ярославны другая девушка голубых кровей, византийская царевна Софья Палеолог уезжала к своему будущему мужу из Рима (эпохи Возрождения, между прочим!) в далекую Московию, ее провожали как в последний путь. Ведь воспитанная при дворе папы римского Софья ехала к «этим диким русским», которые (страшно сказать!) моются в банях! И это при том, что всей просвещенной Европе было хорошо известно, даже трактат такой выпущен, что сквозь чисто вымытую кожу в организм человека в огромном количестве проникают болезнетворные бациллы! Бедолагу жалели все, а ну как и ее заставят мыться?! Заставлять не пришлось, бабушке будущего Ивана Грозного очень понравилось чувствовать себя чистой…
Анну Ярославну, тоже привыкшую мыться у себя дома в Киеве, можно только пожалеть. Что ей оставалось? Приучать своих подданных к воде и золе (мыла тогда не знали) или отвыкать от водных процедур самой. К сожалению, новая королева явно выбрала второе. Может, просто оказалась не в силах убедить остальных, включая мужа, в необходимости соблюдать элементарную чистоту? Кроме того, на защите грязи и против ухода за своим телом стеной стояла тогдашняя церковь, тягаться с которой королеве, да еще и чужестранке, было весьма сложно.
Как бы то ни было, Франция ни при жизни Анны, ни после нее чище не стала. Ее сын Филипп I имел прозвище Толстый, слыл большим лентяем и обжорой и не был замечен ни в каких попытках построить бани или что-то тому подобное. И в Европе не появилось ни новых отхожих мест, ни выгребных ям…
Изменить Анна ничего не смогла, но сама была, наверно, поражена весьма и весьма…
* * *
Наконец после многих месяцев пути и пребывания у родственников добрались до Франции. Встреча назначена в Реймсе, где появления королевской невесты ждал восстановленный красавец собор. Это был канун Троицы.
Сам Реймс уже виднелся вдали на той стороне какой-то речки, когда Савайер вдруг показал рукой на дальний край леса, что за мостом:
– Его величество выехал нам навстречу. Стоит подождать здесь.
Прямо через поле без дороги к ним скакали шестеро всадников. Наверное, впереди был сам король. Анна вспомнила слова польского короля Казимира о том, что Генрих прекрасно держится на лошади. Да, это видно по его посадке.
В памяти всплыл совет отца:
– Постарайся с первого взгляда найти в будущем муже как можно больше хорошего и тогда спокойней примешь его недостатки.
Князь, как всегда, мудр. Если первой мыслью о человеке, с которым предстоит жить, будет мысль добрая, остальное пойдет легче. Анна старательно повторила шепотом:
– Король прекрасно держится в седле.
Усилием воли она заставила себя опустить глаза и не поднимала их до тех пор, пока не услышала слова Савайера:
– Ваше величество, перед вами ваша невеста – княжна Анна Киевская.
Задержав дыхание, как перед прыжком в холодную воду, она вскинула глаза на будущего мужа и замерла, встретившись с ним взглядом. Такого откровенного восхищения Анна не видела никогда в жизни!
Это потом она поняла, что глаза Генриха не так велики и не всегда доброжелательны, что могут быть злыми и даже жестокими, как у любого человека. Но тогда увидела такой восторг и мгновенно возникшее обожание, что едва не оглянулась, ища еще кого-то, кроме себя, кому это могло предназначаться.
Король что-то говорил, она что-то отвечала. Кажется, по-французски, кажется, правильно, потому что вокруг все улыбались и даже восхищенно цокали языками. Мелькнула мысль, что отец и мать ею гордились бы.
Генрих со свитой уехали готовить торжественную встречу и венчание в Реймсе.
Если бы Анну спросили, как выглядит Генрих, не смогла бы ответить, не видела! В сознании остались только его блестящие, восхищенные глаза, глаза мужчины, влюбившегося с первого взгляда.
Анна все поняла правильно, Генрих влюбился, хотя мог бы это сделать и до встречи с невестой.
Савайер еще из Киева прислал восторженное послание о том, как хороша невеста, как она воспитанна, сколь богат ее отец и сам Киев, какое огромное приданое дают за княжной. Потом было еще несколько писем с дороги. Тон не становился менее восторженным, только теперь епископ восхищался не красотами Киева или самой невесты, хотя неизменно упоминал о ее привлекательности, а больше умом, образованностью и удивительной для молодой девушки мудростью.
По словам епископа выходило, что он везет ангела во плоти, именно поэтому Генрих словам Савайера не доверял. Откуда в такой глуши может быть образованная девушка? Небось все образование заключается в знании наизусть пары молитв да умении не раскрывать рот, когда не просят. Роже всегда умел красиво расписать даже то, что на деле оказывалось гадостью.
А уж при мысли о благочестии и крепкой вере невесты королю становилось совсем худо, не хватало только набожной дурехи под боком! Масла в огонь подливал приятель Рауль де Валуа:
– Генрих, тебе сосватали святую? Как же ты будешь с ней жить?
– Находишь, что я недостаточно хорош для этой красотки?
– Да я не о том! Как король может быть недостаточно хорош для любой невесты из такой дали? Она, небось, и в платье впервые принарядилась, только увидев нашего Савайера! А до того ходила босой и жила в лесу. Я слышал, там густые леса и много медведей. Но я говорю о том, что с ангелами жить трудно, а с набожными бабами еще труднее, поверь.
Генрих нахмурился, он и сам раздумывал, каково будет со столь благочестивой женой. Король не был склонен к блуду, но прожить без женской ласки не мог. К тому же нужен наследник и желательно поскорее. Генрих с тоской думал и о том, как станут насмехаться над бедняжкой острые на язык и всегда готовые осудить придворные дамы, и ему становилось совсем худо.
Когда пришло известие, что Роже с невестой скоро будут в Реймсе, король вдруг решил венчаться именно там. Пусть все состоится в только что восстановленном соборе! Была надежда, что в Реймс потащатся не все обладательницы злых языков. Потом Генрих решил, что там же будет и коронация: ведь если Анна станет королевой, то не каждая болтушка рискнет осуждать ее за дикость и неумение говорить по-французски. Мало того, новая королева может какое-то время пожить в Реймсе, пока привыкнет.
