Как видите, сердцу очень немного нужно, чтобы жить. Ведь жидкость Локка — это далеко не кровь: в ней нет белка, нет всяких гормонов, ферментов и множества прочих элементов. Тут нет и той температуры, при которой сердце обычно работает. Условия далеко не «органические»! И, несмотря на это, оно живет — даже после трехдневной «смерти».
— Константин Александрович, но можно ли назвать это жизнью в том же смысле, что и в нормальных условиях организма? Может быть, тут, так сказать, биологический автоматизм, несовместимый с настоящей жизнью?
— Э-э, нет!.. Это очень существенный вопрос, но на него приходится ответить отрицательно. Это сердце не только сокращается. Оно сохраняет все свои нормальные свойства и реакции. Сейчас покажу вам… Вы знаете, конечно, что для того, чтобы усилить работу сердца, достаточно, например, ввести в кровь человека камфару. Вот камфара…
Он открыл специальный краник в трубке, входящей под колпак, и пипеткой ввел в раствор, питающий сердце, каплю камфары.
— Теперь смотрите сюда. Это кардиограф.
Только сейчас Николай увидел, что рядом с колпаком стоял прибор, соединенный с сердцем. Каждое сжатие сердца отмечалось черным штрихом на равномерно движущейся бумажной ленте. Получалась зигзагообразная кривая, по которой можно было следить за ритмом и степенью расширения сердца.
Через минуту Николай увидел, как чернильный штифтик прочертил на ленте один за другим несколько более длинных и быстрых зигзагов.
— Видите! — воскликнул Ридан. — Камфара действует. Этот препарат служит нам для изучения влияния различных лекарственных веществ на деятельность сердца. И реакции, которые вызывает препарат, в точности повторяются на «живом» сердце. Значит, это не «автомат». Ну, теперь, пожалуйста, сюда.
Один за другим перед пораженным Николаем проходили органы самоубийцы. Он видел часть кишечника, погруженную в такой же раствор, заменяющий кровь. Кишечник работал. Перистальтика его продолжалась. Он сжимался, как червь, чтобы продвинуть пищу, введенную внутрь. Он вырабатывал нужные соки и переваривал пищу. Он даже всасывал эту пищу в свои стенки и выделял ее наружу, в окружающий его раствор. Почки производили мочу. Железы выделяли вещества, которые им положено было выделять. Нервные клетки образовывали отростки.
Удивление Николая достигло крайних пределов, когда он увидел перед собой кисть руки самоубийцы. Питательная жидкость сквозь парафин, покрывающий срез, входила под небольшим постоянным давлением в артерию и, пройдя все сосуды, частыми каплями стекала из вены. Каждый день Ридан делал небольшие порезы на руке. И вот они заживали; от первых порезов уже остались только шрамики, более поздние были покрыты струпьями. Ногти продолжали расти. Пилокарпин, введенный в питательную трубку, заставлял кожу руки покрываться потом, совершенно так же, как у живого человека.
Человек порвал связь между своими органами в одном только месте и перестал существовать. Ридан разобрал его на составные части, и оказалось, что все они продолжают жить.
— А тут что у вас? — спросил Николай, проходя мимо круглого столика-штатива, покрытого цилиндрическим колпаком и обильно оснащенного со всех сторон разными трубками и приборами.
— Это… этого не следует смотреть.
Николай понял и остановился.
— Неужели… голова?
— Да.
— Почему же…
— Я не знаю ваших нервов, Николай Арсентьевич, — перебил Ридан, — но думаю, что смотреть не стоит.
Николай вздрогнул.
— Скажите только, она тоже… живет?
— Да.
— Как, слышит? Смотрит? Может быть, даже…
— Идемте, идемте, Николай Арсентьевич, не стоит даже представлять себе это.
Быстрыми шагами они вышли из лаборатории.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
СЛУЧАЙНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
Посещение ридановской лаборатории на некоторое время выбило Николая из колеи. То и дело он отвлекался от работы и сидел, задумавшись, или ходил медленно взад и вперед по своей комнате, засунув руки в карманы. Мысли его устремлялись в лабораторию и вертелись там около столика, накрытого глухим цилиндрическим колпаком. Все-таки Ридан хорошо сделал, что не поднял колпака. Может быть, тогда совсем нельзя было бы отделаться от этого впечатления. А что, если голова продолжает думать? Что, если она сохранила способность двигать мускулами лица?
Неизвестно, как далеко завели бы Николая эти размышления, если бы в один из таких моментов к нему не влетел Федор с новой сенсацией.
— Читал «Вечерние известия»? — спросил он. — Нет. А что там?
— Нечто такое, что интересует нас больше, чем кого-либо во всей Москве. Слушай. Вот… Обзор иностранной информации…
«Взрыв в Мюнхене»!
Он поднял голову и посмотрел на Николая. Тот встал.
— «Агентство Сфинкс сообщает некоторые подробности таинственного взрыва, происшедшего в июне в окрестностях Мюнхена. Взрыв произошел в пустынной местности на территории бывшего полигона и отличался исключительной силой. Жертвами его оказались семь человек, по-видимому, производившие испытания какого-то нового оружия. Отдельные части машины неизвестного назначения найдены на расстоянии до трехсот метров от места происшествия. Тела погибших были настолько изуродованы и обожжены, что опознать некоторые из них не представилось возможным. Расследование обстоятельств взрыва тщательно засекречено фашистскими властями.
Корреспондент агентства связывает это происшествие с исчезновением ряда представителей научно-технического мира, среди которых упоминается имя известного физика Гросса, работавшего в последние годы над проблемой передачи электроэнергии без проводов…» Ну, что скажешь?
— Так, та-ак… — протянул Николай. — Теперь понятно, что означали слова: «помехи устранены» и «антенна сорвана ветром»… Помнишь?
— Конечно… А Сфинкс не знал, куда обратиться за настоящей информацией. Мы могли бы ему сообщить и больше, и раньше, — пошутил Федор. Но сразу же лицо его стало серьезным. — Слушай, Коля… Я сейчас начитался разной литературы о международной разведке и, пожалуй, только теперь по-настоящему оценил все это дело. Ведь то обстоятельство, что мы знаем и можем еще больше узнать о машине Гросса, представляет для фашистов исключительный интерес. Они, конечно, начеку, и разведка приведена в действие. Можно быть уверенным, что шпионы следят за всеми, кто имел хоть какое-нибудь отношение к делу.
— Ты хочешь сказать, что жизнь нашего немца в опасности? Не сомневаюсь.
— Нет, постой. Это ясно! Меня интересует другое. Объясни-ка мне еще раз самую технику вашей связи. Как вы находите друг друга в эфире? Ведь ты как-то говорил мне, что он из осторожности не сообщает своих позывных.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
