Ближе к обеду его вызвали к Путилину.
– Присаживайтесь, голубчик. У меня к вам деликатная просьба.
– Помогу, если это в моих силах.
– Сейчас объясню. Попал я вчерашним вечером в неприятную ситуацию. Возвращался из Парголова в столицу на одноколке. И вдруг из темноты четверо мужиков, да с топорами. Один лошадь под уздцы схватил, а трое подступились. Требуют бумажник отдать, не то зарубят. Один из тех, что совсем с цепи сорвался, готов был топор в дело пустить. Главарь остановил. Бумажник из сюртука вытащил, а другой часы на цепочке из часового кармана выхватил, причем цепочку дернул так, что петлю на брюках порвал. Бога благодарю, что жив остался.
– Совсем обнаглели! Самого начальника Сыскной полиции ограбили!
– О том никому пока!
– Велика ли потеря?
– Часы жалко, подарены Федором Федоровичем за службу, с дарственной гравировкой, известной фирмы «Буре и сын». Полагаю, рубликов сто стоят, как не больше. И в бумажнике двести тридцать было.
– О!
Отобрали половину месячного жалованья Павла, если по количеству судить. А Путилин продолжил:
– Мыслю я, это как раз «парголовские черти». Точно сказать не могу, они обычно жертв своих убивают. И лиц в темноте я толком не разглядел, уж очень темно было.
«Парголовскими чертями» называли жестокую банду, около полугода терроризировавшую жителей пригорода столицы. Грабили только в темноте на дорогах. Местные уже знали, по вечернему времени не ездили. А кто транзитом следовал в столицу – вот же они, уже огни города видны – жестоко расплачивались за свою торопливость и беспечность.
И Путилин едва не пострадал, ибо оружия с собой никакого не брал, иногда только кастет.
– Прикажете сыскное дело завести, Иван Дмитриевич?
Путилин фыркнул возмущенно.
– Полноте, сударь. Мщения желаю и поимки. Вы, как человек не семейный, да из драгунов, очень могли бы помочь.
– Внимательно слушаю.
– Данилу Плещеева знаете? Себя шире и силы немереной, жеребца на спор поднимал. Полагаю маскарад устроить. Данилу в женское платье одеть, в темноте усы-то видно не будет. Он со мной в коляске, а вы ездовым, уж простите.
– Вроде как на живца хотите людишек разбойных выманить?
– Абсолютно точно!
– Я согласен! – выпалил Павел.
– Затея опасная.
– Я готов.
– Тогда приготовьте оружие. Револьвер, только не в кобуре. И палаш обязательно. И в цивильном.
Палаш – вроде длинного кинжала. С шашкой несподручно, ее не спрячешь, да и мешается. А палаш – штатное холодное оружие артиллерийских расчетов. Под полу верхней одежды спрятать можно и применить в нужный момент. Путилин продолжил:
– И я вооружусь, и Данила. Тогда встречаемся в восемь вечера. Проедемся до Парголово и назад. Думаю – после полуночи кататься уже бесполезно. Да и на следующий день всем на службу.
– Разрешите идти?
– Павел Иванович! – укоризненно покачал головой Путилин. – Вы уже не в армии.
– Но на государевой службе!
– Можете быть свободны.
В своем кабинете Павел проверил револьвер. Вычищен, заряжен, вот только не стрелял из него никогда Павел. Упущение большое, личное оружие должно быть пристреляно. Получил под роспись у урядника палаш. В потертых ножнах, явно побывавший в боях, потому как на клинке зарубки есть. Зато без ржавчины и смазан, из ножен выходит свободно и беззвучно. После службы, когда в отделении остались только двое дежурных, на пролетке доехал до съемной квартиры, переоделся, поужинал и снова в отделение. В коридоре едва не испугался. Навстречу ему тетка дородная и с усами.
– Фу ты, Данила! Напугал.
– Я сам себя в зеркале испугался! Ха-ха!
Уселись в пролетку. Павел на место ездового, на передок взгромоздился. Путилин и Данила на мягкое сиденье. От лошади сильно пахло терпким потом. Пролетка мягко покачивалась на рессорах. По Невскому народ гуляет, все в нарядах добротных. Выехали за город, не спеша добрались до Парголово, дали лошади отдых. Данила с наслаждением выкурил папироску. Отправились в обратный путь. И, как назло, никакого нападения. На следующий день поездку повторили, снова безрезультатно. И еще одну, с нулевым эффектом. С каждой поездкой Путилин мрачнел. Получается, он, начальник Сыскной полиции, кавалер четырех орденов и медали, не может изловить грабителей, людей примитивных, алчных и жестоких. Повезло на четвертую ночь. За предыдущие поездки устали. Днем работа, а потом полночи в напряжении. И это сказывалось, Павел ловил себя на мысли, что хорошо бы запереть дверь и хоть пару часов вздремнуть. Голова соображала туго, отвечал он на вопросы с задержкой.
И в эту ночь выехали уже без особой надежды на успех. Не зря говорят, Бог помогает терпеливым и настойчивым. Не успели отъехать от последней городской заставы на пару верст, как из ночной темноты появились грабители. Все шло по сценарию, описанному Иваном Дмитриевичем. По всей видимости, роли у грабителей были расписаны. Один сразу к лошади, схватил за уздцы. Двое к пролетке справа, один слева, чтобы не сбежал никто. У всех в руках топоры. В умелых руках оружие страшное. А на Руси издавна каждый деревенский мужик умел с топором обращаться мастерски. Никто не успел ни слова сказать, как Данила треснул грабителя огромным кулаком по харе. Тот без звука рухнул. И Павел, и Путилин схватились за палаши. Ими сподручно топоры отбивать. Пока револьвер выхватишь, пока курок взведешь, ибо самовзвода не было, можно схлопотать удар топором. Но грабители не убоялись, вступили в схватку. Еще неизвестно, кто одержал бы верх, если бы не Данила. Еще один удар кулаком в грудь бандита. Хруст костей, вопль – и еще один повержен. На другого оба сыщика навалились разом, топор из рук выбили. Павел применил удушающий прием, грабитель и обмяк. Четвертый, державший лошадь, видя, как развиваются события, бросился наутек.
– Держи его! – закричал Путилин.
Павел принял команду на свой счет, побежал. Ориентировался по топоту ног убегавшего бандита. На ходу ухитрился палаш в ножны убрать, достать из внутреннего кармана револьвер, взвести курок и выстрелить. Целился вниз, по ногам. Для него было важно захватить живого грабителя, чтобы допросить можно было, а лучше всего награбленное вернуть. Особенно хотелось часы карманные Путилину возвратить. Грабитель только ходу поддал. Павел закричал:
– Стой! Буду стрелять!
На мгновение остановился, повел оружие на звук ног, нажал спуск. Вспышка выстрела ослепила. Да о чем говорить, если патроны шпилечные, допотопные, заряжены дымным порохом. В ночи дыма не видно, а белым днем было бы целое облако. Грабитель завопил и упал. Павел подбежал.
– Кричал же – стой! Куда тебя?
– Ой, в ногу! Как палкой ударили, не чувствую!
– Оружие есть?
– Нож-складенец.
– Давай сюда.
О! Ничего себе складенец. Лезвие едва не в локоть длиной. Павел нож в свой карман убрал.
– Вставай, идем к пролетке.
– Больно!
– Сам виноват. Топай, не зли! А то я еще выстрелю, уже в башку твою глупую!
Троих у пролетки уже Данила повязал. Полицейский не церемонился, узлы завязывал крепко. Одного, которого он первым ударил и который все еще без чувств был, положили под ноги седокам. Раненого усадили на передок, соседом к Павлу. А еще двух веревками к экипажу привязали. Лошадь медленно пошла к городу. Тяжеловато ей с таким грузом. За пролеткой семенили грабители. До Сыскной полиции добирались долго, сдали задержанных в кутузку. Было такое зарешеченное помещение, ныне его называют «обезьянником».
Ехать домой? Спать уже некогда. Да и грабителей по горячим следам допросить надо. Если в банде другие члены есть, узнав об аресте, разбегутся, ищи их потом. Так думал Павел, и так решил Путилин.
– Павел Иванович, голубчик! Все понимаю – устал, спать хочется. Но надо бы допросить грабителей. Вам двое, мне двое, до утра управимся.
В принципе, так и надо действовать, пока разбойники в шоке от задержания, в себя не пришли.
Помощь раненному в ногу бандиту оказал полицейский Данила. В армии научился, и в полиции часто приходилось помощь оказывать раненым. Доктора-то поди найди, а «скорой» не существовало в принципе. Да и будь она, как вызвать карету к пострадавшему? Перебинтовал, кровь остановил, а пулю из раны доставать уже доктор в тюрьме будет, если раньше не повесят. За «парголовскими чертями», как прозвали банду в народе, не только грабежи, а и смертоубийства. Закон за такие преступления карает сурово: или виселица, либо каторга, на которой долго не живут, слишком суровые условия в Сибири. Работы для каторжников тяжелые, в каменоломнях, на рудниках. Для уголовников условия намного жестче, чем для политических.
