– А что это они все в тот дом побежали?
Юноша повернул к князю распухшее от слез лицо.
– В храм побежали, от тебя спасаются.
Атанарих ноздри раздул.
– Как же они спастись-то надумали?
– Так это же храм. – Паренек глаза от удивления выкатил. – Право убежища…
И расхохотался тогда Атанарих.
– Сию халупу я за храм не почитаю.
И спросил, все ли, кто в ромейскую веру обратился, в том «храме» собрались. Юноша кивнул.
– Вот и хорошо, – сказал Атанарих, – никого по округе вылавливать не придется…
И к дружинникам повернулся. Велел хворосту набрать, сухой соломы, если где в хлеву попадется, и вокруг храма обложить. Те смекнули, что у князя на уме, по деревне с гиканьем рассыпались. Молодые у Атанариха дружинники. Иной раз как щенки озорничают. Да и сам Атанарих недавно в зрелые годы вошел, ему и тридцати еще нет.
Как храм вязанками обкладывать стали, дождь перестал – угодно, стало быть, Доннару задуманное князем.
Из храма пение донеслось, только разве это пение? Вразнобой тянули что-то. То мужчины вякнут, то бабы им в ответ пискнут. Ничего, скоро вы по-иному запоете. Взвоет утроба ваша, как почуете близкую смерть.
Князь неподвижно на коне сидит, смотрит, как люди его трудятся, костер для предателей готовят. Солнце выбрались из-за тучи, вспыхнули золотые бляшки на одежде княжеской. Мокрые, еще ярче горят. На небе медленно проступила радуга.
– Изверг, – сказал Атанариху один из тех, что был к телеге привязан. – Что ты задумал?
Атанарих не ответил. Будто не видно – что.
Тогда пленный наглости набрался.
– Там же дети, – сказал он. – Одумайся, Атанарих.
Атанарих на пленного даже не поглядел, но коня тронул, ближе к храму подобрался и крикнул тем, что от гнева его под бесполезную защиту бежали:
– Эй, вы! Заткнитесь там, послушайте, что скажу!
– Отыди, сатана, – отозвался из храма густой голос.
– Детей своих пожалейте! – закричал Атанарих. – Ведь сожгу вас сейчас, ублюдки!
– Венец мученический, – завели те, но Атанарих – не зверь же он, в конце концов, был – перебил их ревом:
– Ежели себя не щадите, так хоть детей мне отдайте!
Но дверь не открылась и никого Атанариху не отдали.
Пленники, что за телегой стояли, все как один на колени попадали. Князь, дрожа от отвращения, дружинникам рукой махнул, чтобы поджигали.
И подожгли.
Занялось дружно, треск поднялся такой, что потонули в нем крики. Пламя поднялось до неба, норовя цапнуть языком радугу, горящую иным, холодным светом. Крики скоро смолкли, только огонь ревел. И еще паренек прыщавый скулил, свернувшись в траве, как паршивая собачка.
* * *
Пленных Атанарих сперва допрашивать пытался. Вопросы им задавал. Густые брови хмурил, вникая. Слово «христианин» произносить без запинки выучился.
Христиане, как сговорились, на вопросы его не отвечали, а вместо того чушь всякую несли. Хоть и одного языка они с князем, а хуже инородцев.
О чем Атанарих спрашивал?
Давно ли с имперцами снюхались, кто из ромеев в деревню ихнюю приходил, о чем имперец тот допытывался, что сулил. Ибо кишками чуял Атанарих: все эти бродячие сеятели ромейской заразы – не к добру. Честный человек свою землю пашет, чужую грабит, а не шляется туда-сюда с болтовней наподобие скамара.
Вот о чем Атанарих допытывался.
А о чем эти христиане ему толковали?
Бранили Доннара, лжебогом именовали; призывали его, Атанариха, рабу какому-то поклониться, какого ромеи за бродяжничество и хамство распяли; венца мученического жаждали.
Тревожился Атанарих, выискивал в глазах собеседников своих желтые огоньки безумия. Но те вроде как не были одержимы. Стало быть, чтобы предательство свое скрыть, притворялись искусно.
Велел Атанарих одного из них бить. Хотя заранее знал – бесполезно это. Хоть и лижут задницу ромеям христиане, а все же вези они. Чтобы вези делал то, что не по душе ему, – тут одних пыток мало.
Так оно и вышло.
Тогда стал Атанарих их убивать, ибо от мутных речей уже голова у него трещала.
Приведут пред очи князя: вот еще один. Руки связаны, но борода торчит воинственно, глаза блестят.
Атанарих ему: о чем ромеи в деревне спрашивали и не явствует ли из того, что скоро нападут?
Связанный в ответ: верую в Бога Единого, Отца Нерожденного Невидимого.
Атанарих зубами скрипнет, пленного по скуле кулаком: ты слушай, о чем вопрос! Где ромейского удара ждать – в низовьях ли Дуная или выше по течению, в области Виминация? И попытается в последний раз доверие между собою и этим вези установить: подумай хорошенько, ведь ты тоже воин. У Виминация и Сингидуна легионы стоят – может, не зря в тех краях по нашу сторону Дуная проповедники воду мутят?
И орет Атанарих в бессильной злобе: расколят ведь ромеи племя, лишат его силы, всех вези в рабство обратят, чтобы любого свободного воина можно было безнаказанно к кресту прибивать, как этого вашего, как там его…
Какое там.
«Верую в Единородного Сына Его, Господа и Бога нашего, Коему нет подобного…»
И махнет рукой Атанарих.
Наконец притащили к нему совсем уж жалкого оборванца. Поглядел на него князь устало. Спросил, как и всех, о ромеях. Чем только купили вас эти ромеи, что так стойко их выгораживаете?..
Тот с ненавистью князю ответствовал, что нынче же войдет в лоно Авраамово. Уже сияние ему видится, ждет его свет вечный.
В бессилии повернулся князь к дружине. И один дружинник, который Атанариха еще мальчишкой учил на мечах биться, тихо сказал своему князю:
– Он не понимает тебя, Атанарих.
– Пусть отвечает, – ярился Атанарих, – пусть говорит, чем купили его.
Дружинник тронул князя за плечо.
– Не изводись, Атанарих, не терзай себя понапрасну. Он тебя не понимает.
Тогда спросил Атанарих у христианина этого, много ли у него золота.
Оборванец с гордостью отвечал, что земных богатств не копит и сокровища ищет не на земле. Так понимать его надо было, что все имущество его – на нем и заключается в рваной рубахе.
Устал Атанарих так, словно целый день с врагами сражался. И сказал:
– Пусть убирается отсюда, ибо, в самом деле, не с такими же ничтожествами мне воевать.
Ох и визжал этот оборванец! А как же венец мученический?.. Почему это другие удостоились, а его, оборванца, лишают? Несправедливо сие, вопил он, вырываясь из рук дружинников. Те, не слушая, вытащили его и вышвырнули вон, как приблудного щенка.
Одно только понял Атанарих. Ромеи куда хитрее, чем он предполагал. И все нити сходились на одном имени.
Играя на руку ромеям, пытался расколоть везеготов на враждующие племена этот каппадокиец – Ульфила.
* * *
Ульфила в это время находился у самого Дуная, против ромейского города Новы. Мрачнее тучи был в те дни.
Тяжелую ношу взвалил на него семь лет назад Евсевий, но тот хоть честно предупредил: не всякому по плечу. И согласия спросил.
Куда тяжелее бремя, возложенное на него, Ульфилу, Атанарихом.
Ибо не все христиане готские желали сгореть в огне или оставить новую веру ради прежних языческих заблуждений. Находились и такие, которым и жить хотелось, и веровать при этом по-своему. И таких было много. Вот они-то и стекались к Ульфиле, и все больше приходило их с севера, так что в конце концов набралось чуть ли не целое племя.
А кормиться чем? Здешний лес столько народу не прокормит, полей в этих краях никто из пришлых не имел. Травой питались, охотой перебивались. И на него, Ульфилу, с надеждой смотрели – верили, что найдет им спасение на земле, как нашел на небе. А разве о земном хлебе для паствы должна болеть голова у епископа?
Число беглецов все увеличивалось. Глядя на то, терзался душой Ульфила. Проклинал себя, что не может насытить всю эту толпу пятью хлебами. А многие, кажется, именно на это и рассчитывали.
Но человек на то и поставлен на земле человеком, чтобы обходиться, по возможности, без всякого чуда. А если уж припрет (а Ульфилу именно приперло) – уметь состряпать чудо подручными средствами, так, чтобы и чуда-то никакого в случившемся заподозрено не было.
На сей раз чудо приняло облик белобрысого верзилы по имени Силена. Мать его, фригиянка родом, была наложница готского воина. По каким соображениям парень подался в клирики – того никто не ведал; лет через пять после возвращения из Антиохии, и доныне памятной, Ульфила увидел его рядом с собой. И уходить Силена не собирался – прирос к епископу.
Силена был спокойный, совсем еще молодой человек. Несмотря на то, что ростом превосходил своего епископа на голову, ухитрялся оставаться в его тени.
Этот Силена не метался в сомнениях, не рвался пострадать. Слова «рвение» и «ревность» вообще к нему не подходили. Он просто знал, что Бог есть Бог, а в подробности не вдавался. Насколько Ульфила был волком (звероватость сквозила в облике епископа даже когда служил), настолько Силена был собакой – понятным, преданным и бесхитростным. Только против шерсти слишком долго гладить не надо да морить голодом, пожалуй, не стоит.
