Девочка, дитя любви. Даже не думал спрятать, отдать какой-нибудь крестьянке, чтобы тайком навещать.
Летел словно на крыльях к супруге.
— Вот! У нас с тобой теперь есть дитя! — ведь знал, как царица кручинится, что не может зачать. Уже больше пятнадцати лет, а нет и намека, что счастье случится.
Повинился, конечно.
Вроде простила. Даже соизволила имя ребенку дать. Стелла.
Он не возражал, хотя видел дочку Касей, Касатушкой. Но и данное женой имя нравилось. Стелла — это звезда. Та, самая яркая на небосводе, что вела к ее матери и десяти дням любви. Словно и не жил прежде.
Жалел ли, что не остался с Ходицей? Жалел. Конечно, жалел. Часто вспоминал. Даже снились и хижина, и ее хозяйка. Тепло. Любо.
Эх, не был бы он царем!
— Чего стоишь, милая? Пойдем! — а руки уже опустил. Понял, что дочь не прыгнет, как бывало. Выросла. Тринадцать уже. — Я усадьбу тайно купил. Будешь в ней хозяйкой. Имя тебе поменяем, чтобы соседей не смущать. А я буду наведываться. Как отправлюсь на охоту, так обязательно к тебе заскочу.
— Нянька… — дочь голову не повернула, только руку с оттопыренным указательным пальцем подняла.
— Что нянька? Бери с собой! — от пьяного куража голова кружилась.
«Это же надо! Собственную дочь похищаю!»
Кошка морду высунула из-под лавки.
— И кошку бери!
— Нянька… — а дочь опять за свое.
— Негоже девочке, словно воровке, жить крадучись, — нянька вышла вперед, растопырила руки словно крылья. «Ну чисто наседка, прячущая свое дитя». — У нее судьба иная. Все определено. Ступай, батюшка, с богом. А мы уж сами. Монастырь ждет. Слышишь, колокола в ночи гудят?
И действительно, разлился по лесу звон, заглушивший и голоса, и конское ржание, и ветер, что только что с завыванием тряс верхушки сосен. Собаки заскулили, лошади начали перебирать ногами, а иные и вовсе приседать. Печаль-тревога сжала сердце, легла камнем на грудь, не давая вздохнуть.
Берелив так и остался стоять у дороги застывшей фигурой, когда кони, впряженные в повозку, тронулись. Хлопнула дверь, щелкнул хлыстом кучер, ветер, очнувшись, бросил в лицо горсть снега.
Через четверть часа царские люди отмерли. Их ноги вконец окоченели, а бороды покрылись паутиной снежных кружев.
— Что это было? — в глазах бывалых охотников читалось недоумение. Слеза, что ползла по щеке государя, застыла в спутанной бороде мерцающей бусиной.
— Ты прости меня, звезда…
— Кто ты, Мякиня?
Вместо ответа темный взгляд, заставивший вжаться в спинку сиденья.
— Приехали уже. Выходи.
Дверь резко открылась. С другой стороны порога женщина в черном. Глаза светятся радостью.
— Настоятельница, наконец-то!
— Здравствуй, сестра. Как ты? — расцеловались, как положено у монахинь, трижды. — Справлялась без меня?
— Ох, тяжко пришлось. Но ничего! Благое дело делаем.
— Сколько их уже?
— Под тридцать будет, но только двое явные.
— Я тебе третью привезла… — и пошла, не оборачиваясь. Чужие руки забрали кошку, помогли надеть шубку, нахлобучили на голову шапку.
— Настоятельница?! Моя Мякиня настоятельница монастыря Мятущихся Душ?
— А кто еще мог за царевной отправиться? — шепнула та, которую няня назвала сестрой, и припустилась следом за настоятельницей, по пути привычно раздавая распоряжения.
Крепкий на вид мужчина, поспешивший на помощь, крякнул, снимая сундук.
— Драгоценностями он, что ли, набит?
Царевна ответила, думая совсем о другом:
— Книги. Там мои книги.
— А то своих мало, — хоть и был недоволен, но потащил.
— Сагдай всегда такой. Не обращай на него внимания, — рядом появилась еще одна женщина, которая проследила, чтобы возница снял второй сундук, который тут же унесли. Подхватив узел Мякини, она повела Стеллу по узкой дорожке, слабо освещенной факелами, воткнутыми прямо в землю. — Ворчит и ворчит. Благо силищей не обижен, чтобы на вратах стоять.
— Чтобы никого не выпускать? — в ошарашенном неожиданными вестями мозгу быстро нарисовалась картина, как она, царевна, рвется на волю, а Сагдай, вооружившись битой для игры в лапту, отправляет любительницу свободы одним шлепком назад.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Чтобы никого не впускать. За вратами нечисти полно, каждую ночь скребется. Иногда даже приходится силу применять.
Стеллу затошнило. Если это та нечисть, о которой нянька в сказках рассказывала, то одного Сагдая на воротах мало.
Сопровождающая будто услышала.
— И не один он осаду держит. Оглянись.
Воины, самые настоящие, вооруженные острыми саблями и наточенными пиками, с суровыми лицами стояли по обе стороны от ворот, которые закрывались с металлическим лязгом. Стоило створкам сомкнуться, как следом ухнула тяжелая решетка.
— А возница? — забеспокоилась царевна, представив, что несчастного кучера оставили на съедение тварям.
— Он уже бывал здесь. Не далее, как на прошлой неделе. Знает, где переночевать.
— Имя, — за столом, освещенным единственной свечой, сидела еще одна монахиня, на этот раз в серых одеждах. Остальная часть комнаты тонула в неприятной тьме. Угадывались большие шкафы, заполненные книгами, в простенках виднелись рамы с тусклой позолотой, а вот кто на портретах изображен, рассмотреть не было никакой возможности. Все черно, неприветливо, как и само лицо монахини, надвинувшей плат до самых бровей.
Макнув перо в чернильницу, она застыла, ожидая ответа царевны.
— Я-я-я еще не придумала… — ответила Стелла, думая, что настал тот момент, когда настоящее имя следует забыть.
— Как отец с матерью называли?
— Мамы нет, а вот папа все больше дочкой звал, иногда Тиллей или звездочкой, и только когда сердился Стеллой.
— Стелла, значит, — перо заскрипело. — Годов сколько?
— Месяц назад тринадцать исполнилось.
На странице появилась корявая цифра 13.
— Как в монастыре зваться будешь?
— Звездочка?
— Проще бы, — незнакомка сдвинула брови, отчего между ними появилась складка.
— Тогда Звезда?
Монахиня подняла глаза. И были они прекрасно-карими, с веселыми искорками. А когда на лице расцвела озорная улыбка, то вся былая неприветливость куда-то исчезла. На щеках появились ямочки, и увидела Стелла, что ее собеседница молода. Может быть, года на два старше ее самой.
— Звезда? — хихикнула монахиня, прикрывая рот ладонью. — Тут у нас каждый второй воспитанник считает себя звездой. Потом сама убедишься.
Царевна смутилась.
— А Луной можно? — хоть какая-то связь с родиной. Монастырь Мятущихся Душ вроде и находился в пределах Лунного царства, но издавна не был подвластен его правителям. Как обмолвилась в пути Мякиня, он за особые заслуги обрел статус независимого. Подношения, чтобы милость власть предержащих не иссякла, или посильная помощь при государевой нужде — так то само собой разумелось, но царского вмешательства во внутренние дела монахинь никакого.
— Луной можно. Подпишись.
Царевна взяла в руки перо и тут же укололась об острый конец. «Вот растяпа».
Кровь смешалась с чернилами, а потому росчерк в строке рядом с Луной была смешанного цвета.
— Скажи-ка еще раз, милая, как тебя родители называли? — монахиня подула на страницу. Чернила, впитываясь в бумагу, потускнели. — И кто ты сама такая?
Царевна хотела напомнить, что ее звали Стеллой, но отчего-то не смогла произнести свое имя. Казалось бы, пустяковое дело сложить несколько звуков в слово, но что-то мешало, перехватывая горло и путая в голове буквы. Попробовала поступить иначе, сначала рассказать, что она царская дочь, но и этого не получилось.
— Я не могу… — в ее голосе звенел страх. Впервые царевна встретилась с чем-то необъяснимым. Да, отец владел всякими амулетами: оберегом от смертельных ран (увешивался ими после того, как едва не умер на охоте четырнадцать лет назад), камнями, распознающими ложь (надевал неприметный браслет на важные встречи), кольцом, определяющем яды (это так вообще никогда не снимал и лишь раз с удивлением отметил его свечение, когда приготовился есть собственноручно убитого и запеченного в глине фазана), но все те артефакты были Стелле привычны и понятны, ими пользовалась почти вся знать. А такое, чтобы без причины и не суметь выговорить собственное имя, царевну основательно напугало. — Не получается…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
