и вменить в вину этому смутьяну в рясе призывы к бунту или иные умышленные действия против Престола было практически невозможно. Но все страхи почти улеглись, когда пришла воистину благая весть: Иоанн Кронштадтский и изрядно поредевшее его сопровождение вышли за пределы города и двинулись далее по старому Архангельскому почтовому тракту. Тем не менее, Митрополит Исидор, распорядился наблюдать за дальнейшими действиями «сего вольнодумца, дерзнувшего прикрывать свои вольности промыслом Божьим», и особое внимание уделить его словам и проповедям, с коими он обращаться будет к люду в городах и сёлах Империи. Когда через несколько дней стали поступать известия о том, что Иоанн не проронил не единого слова и продолжает молчать даже при ежедневных молитвах, владыка понял, что неугомонный протоирей возложил на себя обет безмолвия сиречь — исихазм. Его Высокопреосвященство издавна весьма холодно относился к отцу Иоанну и более всего ему не нравилась та популярность, что он получил и которая всё более усиливался не только среди простого люда, но и в кругах высшей и родовитой аристократии. Особое раздражение вызывали случаи исцеления страждущих, кои молва приписывала действию святой молитвы Сергиева. И даже в своём личном дневнике Митрополит Исидор по сему случаю сделал весьма скептическую запись: «дочь Юсупова, выздоровление которой приписывают молитве Сергиева, вышла замуж».
А Иоанн, отринув мирские думы шел и шел вперёд. Его сопровождение изрядно уменьшилось, достигнув окраин Санкт-Петербурга и это не удивительно, ибо не каждый имеет силу и решимость для свершения подвига. Но по пути присоединялись новые подвижники и среди них выделялось полдюжины человек, которые решили идти до конца, а заодно взяли на себя заботу о своём пастыре. Как только отошли от Новомихайловского дворца, они буквально силой заставили его присесть и заботливо растёрли успевшие посинеть ступни. У них были припасены и тёплые портянки и чуток разношенные, но крепкие сапоги, а также романовский полушубок. Несмотря на сопротивление Иоанна, на него в четыре руки натянули всё это великолепие, а на голову нахлобучили шапку — татарку . [1] Руководил сим процессом степенный мужчина, явно успевший разменять пятый десяток лет, одетый по-походному, с туго набитым вещевым мешком за спиной. Наблюдая за успешно подавляемыми попытками сопротивления и с отчётливо различаемым поморским говором, с укоризненными нотками, но при этом скрывая улыбку заявил:
— Ну, довольно, отче отбояриваться (отбиваться, отругиваться). Аль позабыл о христианском смирении? Нам чай не одну сотню вёрст изойти придётся, пока до Гирло доберёмся (поморское название горла Белого моря). Мне поблазилось (показалось), что ты туда идти собрался? Тожно (так что) нам по пути, а артельно сие сделать сподручнее будет.
Отец Иоанн, который сам родом был из Архангельской губернии мгновенно опознал по говору земляка и перекрестившись, поясно поклонился, чем немало смутил собеседника.
— Вижу я, отче, что ты обет молчания принял. Сие есть подвиг великий, но путь не близкий, а посему думно (желательно) чтобы рядом с тобою были люди тароватые (смышленый, умный, сметливый, Бойкий, расторопный), на случай встречи со зверем диким, аль с ворогом (враг, неприятель, зложелатель) каким. Да и с народом общаться придётся и на ночлег останавливаться, продукты купить, мало ли что.
Отец Иоанн согласно кивнул и на этот раз перекрестил своего добровольного помощника.
— Благодарствую, отче, а теперь дозволь представиться: Лягин, Семён Тимофеевич. Уже лет двадцать проживаю в Петербурге, занимаюсь коммерцией, пока состою во второй гильдии, но даст Бог, скоро за первую поспорю. Всё хорошо шло, но сыновья захворали, Петенька и Павлуша, однако святая молитва и твоё заступничество, батюшка, спасли моих кровиночек ненаглядных. Но сон мне был вещий: должен я в поход пеший отправиться и до села Вирма, и благодарность Всевышнему принести в церкви, что святым Петру и Павлу посвящена, да и Родина это моя, родился я там.
С тем они и двинулись в дальнейший путь. Уже через несколько дней отец Иоанн понял, что появление такого надёжного попутчика и товарища, коим стал для него сей негоциант не что иное, как промысл Божий. Природный ум, недурственное домашнее образование, купеческая хватка и природная поморская честность, подкреплённая истинной православной верой, а также мастеровые руки позволили справляться с трудностями, которых в изобилии хватало на их пути. Ибо хотя и сказано в Евангелие от Луки: «Тому, кто оскорбит тебя, ударив по щеке, подставь и другую, а тому, кто забирает у тебя верхнюю одежду, не мешай забрать и рубашку», но иной раз не грех несколько ограничить смирение и образумить грешника по-отечески, не доводя до излишнего членовредительства и смертоубийства.
Конечно было бы преувеличением приравнять отца Иоанна к благородному рыцарю Дон Кихоту, а Семёна Тимофеевича к оруженосцу Санчо Панса, которому приходилось постоянного спасать своего безумного хозяина от многочисленных неприятностей и проблем. Как и любой священник, который учился в духовной семинарии до 1866 года, он был сведущ в медицине и мог врачевать не только душу, но и тело. На протяжении долгого пути, святому отцу неоднократно приходилось оказывать помощь своим попутчикам, состав коих постоянно обновлялся, за исключением купца Лягина и пятерых его работников и по совместительству земляков. При долгой ходьбе, когда снег и лёд постепенно сдают свои позиции и тая, превращаются в труднопроходимую грязь, когда не всегда удаётся разместится на ночлег под крышей хотя бы сарая, раны и порезы, ожоги и растяжения рук и ног, простуды и прочие недуги, отнюдь не редкость, а скорее постоянная проблема. А стоило солнышку засиять в полную силу, грязь постепенно подсохла, но зато стали появляться гнус, мошкара и прочая летающая нечисть. Но полную силу целителя, Отцу Иоанну пришлось явить во время одной из ночёвок в лесу, когда у одного из купцов, караван которого разместился по соседству, женка начала рожать ранее срока и никак не могла разрешиться от бремени. Господь внял молитве и явил своё чудо.
Но бывали и тихие, спокойные вечера, когда после мытья в бане или хотя бы в реке, весь люд усаживался поближе к Семёну Тимофеевичу и слушал его увлекательные рассказы о былом и о виданном, ибо он обходил и изъездил по просторам не только Руси-матушки, но и по землям сопредельным и отдалённым. Да и начитанным был сей купец, один только его пересказ о путешествии императора Александра Благословенного через Каргополье в Архангельск и обратно, занимал внимание слушателей несколько вечеров подряд. Кстати, уже на исходе путешествия, подойдя к берегу реки Онега, им удалось
