И я был достаточно эгоистичен, чтобы не обращать на это внимания. Когда она отдалась мне, я не хотел быть благородным и сомневаться, было ли это разумным решением.
Конечно, это было не так.
Ни одно животное в здравом уме не подошло бы ко мне по собственной воле. Я знал это и все равно решил не обращать внимания, не ставить Мэй в известность и не объяснять, что разумнее бояться меня, чем обнимать.
Что бы она не дала, я возьму. Надеюсь, я остановлюсь, прежде чем впитаю слишком много.
— Спасибо. — сказал я, с сожалением отпуская ее. — Пожалуйста, съешь что-нибудь. Я вернусь через час.
Теперь я расстался с ней с большей легкостью. Больше не беспокоясь о том, что она может сбежать, когда представится такая возможность, я поручил слугам присмотреть за ней и отправился на охоту.
Когда я, переполненный приятной жизненной энергией, вернулся, которой мне хватило бы на несколько недель, она все еще была на кухне.
Мои слуги сообщили, что она провела некоторое время в ванной, а затем выпила молоко и съела хлеб с медом, медленно откусывая кусочки.
Когда я вошел, то увидел, что она сидит на своем стуле и смотрит на свою тарелку, на которой лежало единственное сахарное печенье.
Она казалась решительной, ее осанка была прямой, взгляд напряженным.
— Я вернулся. — тихо сказала я.
Она оттолкнулась от стола и встала передо мной, покраснев. Она не смотрела на меня, только в пол, и я удивился, почему.
— Какие эмоции ты сейчас испытываешь? — спросил я ее с любопытством.
Хорошо, что, как только она мне все расскажет, я запомню и узнаю, что в следующий раз она поведет себя так же.
Мэй вздрогнула, посмотрев на стол, а затем на меня. Она сжала губы, и ее румянец стал еще ярче.
— Я… Кажется, это называется стыдом.
— Почему тебе стыдно? — спросила я, сгорая от любопытства. — Что-то случилось?
Я должен был остаться с ней, упрекнул я себя.
Я упустил что-то важное.
— Мне стыдно, потому что я хочу это печенье, но, боюсь, если я съем его, то захочу еще.
Она говорила это быстро, по-прежнему не глядя на меня, и мое замешательство росло.
Вот оно.
Мэй испытывает сильные эмоции по поводу человеческой пищи. Точно так же, как она поступила с медом.
— Что плохого в том, чтобы съесть больше одного печенья? — спросил я, подходя на шаг ближе, чтобы преградить ей путь к выходу из комнаты на случай, если мои вопросы покажутся ей слишком неудобными.
Мэй взглянула на меня, стиснув руки, и слегка покачала головой.
— Это объяснение уродливое и неправильное, и я не должна даже думать об этом. Это моя новая жизнь. Я должна расстаться со старой. Мне жаль.
— Не извиняйся, если ты не сделала ничего плохого. — сказал я, подходя ближе, пока не смог дотронуться до нее.
Она была очаровательна, и тот факт, что она пыталась что-то скрыть от меня, возводя стены стыда и бросая украдкой взгляды между нами, разжигал мое любопытство.
Теперь, когда я был сыт и доволен, у меня было сколько угодно времени, чтобы окружить Мэй вниманием.
Я бы раскрыл все ее секреты.
— Объясни мне, в чем дело. — попросил я, положив руки ей на плечи.
Лицо Мэй изменилось, губы искривились в разные стороны, и я запомнил каждую черточку ее лица. Это были признаки того, что она скрывала от меня секреты.
Мне нужно было знать их, чтобы я мог вытянуть из нее правду, когда бы она ни вела себя подобным образом.
— Потому что от печенья я растолстею. — быстро ответила она, словно выдавливая из себя слова. — А я и так некрасива.
Я был смущен и раздражен. Это было явно не так.
— Не лги мне. — сказал я, и она вздрогнула, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Ты прекрасна. Никогда больше не называй себя уродиной.
Она вздрогнула, ее губы приоткрылись, и она просто посмотрела на меня с открытым выражением лица.
Ее глаза были широко раскрыты, рот раскрыт, ноздри раздувались. Как будто она воспринимала меня всеми своими чувствами, гораздо острее, чем обычно.
— Что касается печенья, пекарь заверил меня, что его жена ест его в избытке. И я не знаю, жирное оно или нет, потому что я не обращаю на это особого внимания, но ее жизненная энергия здоровая, крепкая и яркая, и это то, чего я желаю тебе. Как ты думаешь, печенье сделает тебя слабее, чем ты есть сейчас? Ты из-за этого волнуешься?
Это был искренний вопрос, но Мэй вдруг улыбнулась и покачала головой.
— Нет. — сказала она, прищурившись, глядя в уголки рта. — Я думаю, что от этого мне станет лучше.
— Тогда возьми печенье. Если оно тебе не понравится, я не обижусь. Если тебе понравится и ты съешь его все, мы сходим в город и купим еще.
Я отпустил ее плечи, и Мэй кивнула, опустив глаза. Ее прелестное личико залилось румянцем, а когда она отвернулась к столу спиной ко мне, даже кончики ее ушей покраснели.
Она потянулась за печеньем, и тут я услышал тихий хруст. Она ела медленно, стараясь, чтобы я не заметил, и старалась вести себя тихо.
Я удивился, почему она так делает, но потом понял, что сделал то же самое. Разве я не удержался от охоты на обратном пути сюда из страха перед тем, что она подумает, если увидит это?
Разве я не пошел только тогда, когда понял, что она не последует за мной? Возможно, она, как и я, боялась, что ее привычки в еде вызовут у меня отвращение.
Не то чтобы это было так. Ничто из того, что делала Мэй, не вызывало у меня отвращения. Но я мог предоставить ей эту личную жизнь, поскольку позволял это и себе.
Она доела печенье, отпила молока и собрала свою тарелку и стакан. Я положил руку ей на плечо, и она слегка вздрогнула.
— Оставь это. Слуги уберут. А теперь пойдем со мной. Мне нужно многое тебе показать.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Мэй
После еды меня клонило в сон, и все же у меня было гораздо больше энергии, чем обычно. Это помогло мне заглушить голоса и смириться с ощущением сытости в желудке.
Запретное, неприличное чувство, от которого у меня мурашки побежали по коже от стыда…
Я отогнала эту мысль. Не то, чтобы я никогда не ела в приюте. У нас было трехразовое питание, но наши порции строго контролировались.
Мадам Сундара сама взвешивала продукты, сверяясь с таблицей, которую она составляла каждую неделю, чтобы дать каждой девочке необходимое количество еды.
Те, кто должен был выступать по расписанию, получали меньше. А я выступала часто. В отличие от большинства девушек, мне нравилось танцевать, и мадам в порыве необычайной доброты однажды сказала мне, что у меня природный талант.
Вот почему я так не привыкла к ощущению полноты. Почему у меня вспотели ладони, а тело распухло и болело? Но я ведь не собиралась больше выступать, не так ли? Это было в прошлом.
Значит, есть было можно. Я привыкну к ощущению сытости. Вирджил держал меня за руку на сгибе своего локтя, его шаги были медленными и подстраивались под мой темп, пока мы поднимались по лестнице.
На втором этаже он провел меня в несколько комнат в правой части дома, в западном крыле. Мое сердце учащенно забилось, но не от напряжения, а от волнения.
Я заподозрила, что он ведет меня в спальню. Когда при нашем приближении открылись белые двери с позолоченными рамами, я остановилась, ноги отказывались идти дальше.
Внутри я увидела огромную кровать. Она была покрыта темными простынями, частично скрытыми от посторонних глаз прозрачной тканью, свисавшей с балдахина и приколотой с одной стороны.
Вирджил повернулся ко мне лицом.
— Это твоя комната, Мэй. — его голос был необычайно нежным.
Я подняла глаза, пытаясь прочесть понимание на его лице, но оно, как всегда, было бесстрастным.
— Гм… Спасибо. — сказала я, ерзая. — А ты… собираешься войти?
— Да.
Я переступила с ноги на ногу, меня захлестнула волна нервозности.
Так вот оно что.
Брачная ночь, как и ожидалось.
Я взглянула в окно в конце коридора, и, действительно, небо было окрашено в темно-розовые и пурпурные тона, солнце уже село.
