Еще несколько секунд после «возвращения в себя» Арнич раздумывал, что конкретно надо предпринять в такой необычной ситуации, но ничего кардинального предпринять не успел. Машина за его спиной, буркнув что-то невнятное двигателем, остановилась, и послышалось чмоканье открывающейся двери, а следом за ним кто-то легкий буквально спрыгнул с высокого сиденья на тротуар, и Мишель услышал четкие звонкие удары каблучков.
То, что никто его убивать в этот момент не будет, Арнич понимал и чувствовал, как всегда чувствовал нацеленное на него оружие. Но сегодня его жизнь без закладки вчерашней добычи была никому не нужна. Значит, попробуют либо поговорить, либо похитить, что бы говорить в другом месте, более грубо и настойчиво, не оглядываясь на установленные прочими людьми нормы поведения и обращения с себе подобными. Но похитить его было очень трудно, если, конечно, сам Мишель этого бы не захотел. Поэтому, выдерживая прежний темп ходьбы, он продолжил двигаться по переулку, уходя все дальше и дальше от бульвара, прислушиваясь к нагоняющему его цоканью каблучков, и тихому утробному урчанию нехотя тронувшейся следом громоздкой машины.
Каблучки нагоняли его, приближались, и звонкие удары их об асфальт стали похожи на неумолимый ход самого времени, и в этот момент до Арнича донеслись слова, сказанные ему в спину:
— Волчок! Верни то, что взял вчера…
В плохих детективах, услышав свое прозвище, известное очень и очень узкому кругу людей, герой — неважно положительный или отрицательный — непременно вздрагивает, недоуменно моргает или иным образом выдает себя.
Мишель плохих детективов не читал, и в кино на такие фильмы не ходил, поэтому реагировать на слова не стал, во всяком случае, внешне, но ему показалось, будто где-то внутри него, над сердцем, в доли секунды расплавился большой леденец, обдав душу мятным холодом. И было от чего; кличку эту знали восемь человек, из которых двое были наверняка мертвы, пятеро находились неизвестно где, и найти их было ничуть не легче, чем потом зачем-то выпытать прозвище армейского приятеля-сослуживца. И еще один… Про этого последнего не хотелось думать вообще ничего, вот только шансов у кого-то из смертных получить от него информацию не было совсем никаких.
Справившись без внешних проявлений с внезапно нагрянувшим и отпрянувшим в глубины души страхом, Мишель продолжил идти по переулку, делая вид, что совсем ничего не слышал, или сказанное не относится к нему никоим образом.
— Волчок… — повторил теперь уже ожидаемый низкий, чуть хрипловатый, но красивый женский голос.
И вот тут Арнича догнал запах. Запах накрыл его удушливой волной, лишая доступа воздуха, ударил в ноздри, ослепил, как грозовая молния, шибанул в голову, как стакан спирта, выпитый натощак. Мишель почувствовал, что теряет самообладание.
Он резко, с полшага, обернулся, забыв обо всем на свете, пойманный запахом в непостижимую человеческим разумом ловушку. А она… Она была совсем рядом, стояла в трех шагах: миниатюрная платиновая блондинка с короткой стрижкой, стройная, на высоченных тонких каблуках, это они так цокали металлическими набойками по асфальту вслед Мишелю, в короткой кожаной юбке, обнажающей великолепные точеные ножки, в белой водолазке явно на голое тело и коротком кожаном жилете поверх нее. На левом плече у девушки каким-то, только женщинам известным, чудом держался небольшой модный рюкзачок. Руки её были пусты и расслаблены. Это была его женщина, это была женщина для него. И чувство сводило с ума.
— …верни то… — только и успела продолжить блондинка.
— Ты течная, — резко сказал Мишель, понимая, что стоит ей только пальцем шевельнуть, и он будет бессилен против взбесившихся гормонов, и пойдет за девушкой на край света. — Ты течная и не соображаешь, что делаешь!
— Даже если я течная, все равно вполне со-о… — начав отвечать, блондинка внезапно поняла, что сказал ей Мишель, и что она говорит в ответ. — Ой!
Правая рука ее взлетела в прекрасном жесте, прикрывая красиво очерченный рот. Ошеломленная девушка сделала пару шагов назад, отступая от Мишеля. А он, уже не в силах сдерживать себя, шагнул следом, к ней.
— Не соображаешь, — настойчиво, ломая свою собственную природу, повторил он, — тебя просто используют… а скоро не буду соображать и я… и меня тоже будут использовать. Ты этого хочешь?
— Нет, что ты, — ошеломленно и наивно пролепетала девушка. — Меня просто просили передать, я не знала, не верила, что ты…
— Замолчи, — собрав все остатки воли в кулак, настойчиво попросил Мишель. — Замолчи и уходи сейчас, уходи, как можно быстрее, не надо ничего говорить, мы встретимся вечером, в шесть часов, в ресторане «Старый город», я хочу, что бы ты была одна, без всяких там машин и сопровождающих, понимаешь?
Не ожидая ответа, борясь с инстинктами и не особо надеясь в душе на победу, Арнич резко развернулся на каблуках и быстро пошел прочь по переулку, оставив за спиной маленькую растерянную блондинку, громоздкую американскую машину, и — её запах… Как не дурманил он голову Мишелю, но молодой человек все-таки услышал за спиной хлопок автомобильной дверцы и ворчащий, недовольный звук удаляющегося мотора.
Теперь запах отступил, и Арнич почувствовал маленькое облегчение. Давно с ним не случалось таких казусов, и сейчас это было настолько некстати, что Мишель прислонился спиной к стене ближайшего дома часто и, глубоко дыша, вентилируя легкие и пытаясь придти в себя. Если бы кто-то из недоброжелателей увидел его сейчас в таком состоянии, то, вполне возможно, более никаких проблем у Арнича в этом мире никогда не возникло бы. У покойников не бывает проблем в этом мире. Но видеть было некому: переулок не ожил, все еще вытягивая из первого выходного дня сладкие, завершающие капли сна, а машина к этому времени уже исчезла, вернувшись на бульвар.
И ту, в относительной безопасности, после пережитого пару секунд назад в голове Мишеля все смешалось в одну бесформенную, безобразную кучу, его подхватило какой-то сильной, но ласковой, могучей волной и потянуло вдаль. Он не мог сопротивляться этому влечению в неизвестность, как не смог бы противиться платиновой блондинке, задержись она возле него хотя бы еще на пару минут.
Арнич не понял, как долго он плыл и плыл в блаженной бесконечности неведения и нежелания знать ничего об окружающем мире, пока, наконец, не пришел в себя сидящим на той же самой лавочке на бульваре, с которой ушел получасом ранее, и жадно хватающим воздух раскрытым ртом. Немного отдышавшись, подрагивающими до сих пор руками Мишель раскурил сигарету, окончательно приходя в себя и пытаясь вспомнить, как же он все-таки добрался сюда из переулка?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
