Читаем без скачивания Туча - Мартина Моно

Лежавшее на постели существо протянуло к ней руки и позвало ее. Это был голос Патриции. Кэтрин стояла неподвижно и смотрела на то, что сделали с ее дочерью. Кожа Патриции стала черной. На лбу, щеках и руках были кроваво-красные пятна. А волосы – эта огненная река, обычно красиво падавшая на ее нежные плечи, – волосы наполовину вылезли.

– Мама, – сказала Патриция.

– Я здесь, – ответила Кэтрин.

Это была Патриция, полная гнетущего отчаяния. Ужасно распухшая рука была некогда нежной, маленькой, доверчивой ручкой ребенка, которого Кэтрин водила гулять и который топал ножками рядом с ней. Эти обезображенные щеки – сколько раз она их целовала… «У тебя щечки, как яблочки», – говорила она. Она вспоминала первый бал, как долго причесывала она волосы Патриции, изменяя прическу десятки раз. Она хотела, чтобы дочь имела успех. Патриция вернулась под утро, счастливая, сияющая, свежая, как роса, полная смеха и рассказов. Она бесшумно вошла и разбудила мать поцелуем в глаза. Они вместе отправились в кухню. Кэтрин приготовила кофе, и они опустошили холодильник. Патриция путалась, рассказывая о Джимах и Джеках, ела помидор, на ходу дремала и напевала вальс. Кэтрин слушала ее, намазывала хлеб маслом и вместе с ней беззлобно посмеивалась над Софи, которая, как всегда, торопилась в постель, как моряк в родной порт, и наверняка уже спала, как обычно, без всяких сновидений.

В тот вечер у Патриции была прическа с шиньоном. Это ее немного старило, но придавало ей царственный вид. В волосах был гребень – Кэтрин видела его, как сейчас, – он был похож на корону. Тогда, в кухне, Патриция вынула гребень, и волосы распустились с шелковым шелестом.

– Смотри, мама, – сказала Патриция.

Она взяла прядь волос в руку и потянула. Прядь отвалилась и обнажился кусочек черепа. Страшные рыдания потрясли Патрицию.

Кэтрин боролась с чувством тошноты. Она не хотела верить во все это. Это кошмар, а кошмары имеют то преимущество, что в конце концов всегда просыпаешься. «Если я заставлю себя думать, что это неправда, я, может быть, смогу изменить действительность». Но это правда. И силой воли можно только признать факты, а не отрицать их.

Она разлагалась, ее дочь. Это было хуже проказы. Дочь, которую она носила девять месяцев, родила, вырастила, любила; она была ее гордостью и страстью. Ее дочь, заживо сгорающая сейчас на медленном огне.

Патриция звала свою мать, как заблудившееся дитя. И Кэтрин, сжимая ее в своих объятиях, без конца говорила: – Я здесь… Ты поправишься… Мой цветочек, моя лесная розочка, ласточка моя… Я с тобой.

Патриция опустила веки, лишенные ресниц; кожа на них чудом не была поражена; ее дыхание стало ровнее, она почти улыбалась.

– Останься со мной, – сказала она совсем тихо.

И Кэтрин повторила то, что не перестанет повторять в течение многих месяцев.

– Я с тобой.

Тем временем в гостиной доктор Том допрашивал доктора Максвелла. Последний отвечал уклончивыми фразами ученого. Но разговаривать таким образом с доктором Томом было довольно трудно.

– Одним словом, вы знаете, что произошло, но не способны сказать, что произойдет в дальнейшем, – сказал доктор Том.

– Это совершенно новая область в медицине, – осторожно заметил доктор Максвелл.

Доктор Том презрительно фыркнул. «Все кретины! Я тебе покажу новую область! Если не можешь лечить людей, иди торговать в бакалейную лавку. Чему же они научились за эти десять лет?» – думал он. Но вслух сказал:

– Будь это атомная болезнь или не атомная, девушку надо спасти. Что вы рассчитываете делать?

Доктор Максвелл сдержанно пожал плечами.

– Я хотел бы, чтобы вы поняли, что мы находимся в полном неведении.

Говоря с доктором Томом, он чувствовал страшную усталость. Тот буквально сверлил его глазами, всем своим видом он обвинял его. Но разве этот старик мог знать, сколько дней и ночей он провел у больной и, задыхаясь от ярости, смотрел, как разрушается это прекрасное тело? Скрытая болезнь овладела Патрицией, зараза, которую не могли удалить и которая ее пожирала. Он вспоминал слова одной японской женщины: «Видно, когда это начинается, но никогда нельзя сказать, когда кончится. Никто ничего не знает. Так же как нельзя никогда сказать, что будет, если дать детям играть со спичками».

Доктор Максвелл поднял свой профессорский палец.

– Послушайте, вы мне поможете потом, если вам это удастся. Во-первых, яхта вашей внучки подверглась атомному облучению против всякой логики и ожидания. Во-вторых, болезнь протекает со страшной быстротой. В-третьих, я отдам свою собственную жизнь, чтобы спасти вашу внучку. И если вы мне не верите, то мне наплевать.

– Моя внучка… – произнес доктор Том.

Она назвала свою яхту «Мэри-Анна». Он вдруг увидел перед собой тоненькую брюнетку, с жестами смешными и быстрыми, с милой улыбкой. Как-то раз она надела красное платье с черными кружевами. Перед сном она распускала косы, и шпильки из них сыпались дождем. У нее родилась Кэтрин, а у Кэтрин – Патриция. У этих трех женщин было что-то общее, вероятно, – очарование.

В своем белом халате доктор Максвелл напоминал иллюстрацию к статье «Врач» в энциклопедическом словаре.

– Расскажите мне все с самого начала, – попросил доктор Том.

Было много всевозможных начал. Появление первого ожога. Взрыв, момент, когда генералы, называвшие друг друга Билл и Том, решили, что все-таки нужно узнать, что имеется внутри так называемой водородной бомбы. Зарево. Радиоактивная пыль. Может быть, началом была Хиросима? Начала не было, была лишь почерневшая кожа Патриции.

Туча, которой так опасался Венсан Мальверн, рассыпалась белой пудрой, и ничего больше не произошло. Они прочесали волосы, вытрясли одежду, подмели палубу. Все следы пепла исчезли, «Мэри-Анна», как и все другие суда, продолжала свой путь через мирный, безобидный океан. Пассажиры удили рыбу, играли в настольный теннис, танцевали. Аллан в третий раз поцеловал Патрицию, которая стала чуть безразличнее. Порой машины на несколько часов останавливали, чтобы можно было выкупаться. В этих местах Тихий океан очень глубок, следовало опасаться акул. Но ни одна акула так и не показалась, и молодые люди беззаботно играли. Они испытывали странную радость, думая о морской пучине, что притаилась под ними. Тысячи метров!… Это потрясающе и восхитительно.

Ничего из ряда вон выходящего не происходило. Единственным больным на борту был Тако с его коленом. Островок, который служил опорой для бомбы, исчез с лица океана. Земля содрогнулась. Старые кораллы архипелага Бикини потряс внезапный, сильный прилив и нечто вроде тайфуна. Эксперты из Пентагона подожгли свой вулкан. Не было ни Помпеи, ни Геркуланума – только бушующий водоворот и паническое бегство рыбы. Но на «Мэри-Анне» все было спокойно.

На четвертый день утром Патриция почувствовала зуд. Кожа была чистой, но невидимая лихорадка грызла ее изнутри. Долго терпеть она не могла. Венсан не раздумывая дал ей мазь. По его мнению, у нее был солнечный удар. Накануне они провели слишком много времени на палубе. Диана жаловалась на те же явления, да и сам он ощущал неприятное покалывание… На грузовых судах, на которых он обычно плавал, люди не хныкали по пустякам. Итак, он уверенно лечил этих двух девиц от солнечного удара.

К вечеру Патриция позвала его в свою каюту. Было предобеденное время, чуть смеркалось. В каюту, которую она делила вместе с Дианой, он вошел с некоторым волнением. Дианы не было. Вероятно, она была в баре, где усиленно поощряла ухаживания Тедди Брента. В каюте пахло лавандой. Патриция сидела перед зеркалом и пристально себя рассматривала. Он заметил, что она была не одета, на ней был только голубой шелковый халат. Внимание Венсана привлекло лицо девушки.

– Что это со мной? – спросила Патриция. – Ведь за один день не становятся негритянкой.

Негритянка – это, конечно, было преувеличение. Но ее кожа приняла странно черноватый оттенок. Чернильный цвет, вернее, цвет чернил, разбавленных водой.

– Пусть меня повесят, если это результат солнечного удара, – сказала она.

– И меня тоже, – согласился Венсан.

Никогда он не находился так близко от нее. Под халатом она была голая. Каюта была маленькая. По-видимому, Патриция только что вышла из ванной. Несмотря на почерневшую кожу, она была очень хороша. По ее взгляду он понял, что нравится ей. Он подошел и положил руку ей на плечо. Она подняла на него глаза цвета моря и не шевельнулась. Воцарилось неловкое молчание. Венсан думал: «Я умираю от желания. Если я не овладею ею сейчас же, значит, я еще не последний негодяй. Но ее нужно лечить».

И он начал ее лечить.

Лечение не помогало. На другое утро Патриция проснулась с ожогами на щеках, затылке и руках. Места ожогов страшно распухли. Патриция страдала. У других, в том числе и у Венсана, кроме зуда, ничего не было, у Патриции же было такое чувство, будто ее гладили горячим утюгом.