была, чувство своей тотальной, неизлечимой неадекватности рядом с человеком, который умнее, красивее и (ну как ещё сказать?) человечнее тебя по всем параметрам. Ни до, ни после Саши я ничего подобного не испытывал.
Она казалась очень взрослой. Не соврала Маргарита Сергеевна. На год с чем-то всего Саша была старше меня, но держалась иногда, как будто успела прожить раза в два дольше. Небольшого роста при этом, на целую голову ниже меня, и довольно щуплая на вид под своим зелёным свитером. Грудь маленькая, бёдра почти мальчишеские. Ни разу в жизни я больше такой женщиной не увлекался…
Сашина взрослость была прежде всего в лице. Посмотрите по ссылкам, какой твёрдый, спокойный взгляд. У неё и в шестнадцать лет был такой же. Но главное всё же, как она вела себя, как со мной общалась во время занятий и в троллейбусе, как с моими родителями и с бабушкой общалась. Я потом, лет через двадцать, понял, что поведение истинно взрослого человека можно описать как искренность с мощным фильтром. Взрослый человек далеко не всегда говорит, что думает, но почти никогда не говорит, чего не думает, почти не сползает в роли, которые не хочет играть. Я, по-моему, до сих пор этому не научился. Обрюзг, поседел, но так и не научился. А у Саши это как будто само собой получалось.
Я не говорю уже про физику и всё остальное. Поражали даже не сами знания Сашины необъятные, а её увлечённость. Невооружённым глазом было видно, что она ловит кайф от сохранения импульса, от закона Гука, всемирного тяготения, вращающего момента, от векторов, центров масс, угловых скоростей. Понимаю я там или не понимаю, что она объясняет, – это её, думаю, не сильно волновало в конечном счёте, ей просто нравилось выводить следствия из всяких законов природы, покрывать клетчатые листки формулами, выправлять карандашом кривые вычисления, которые я готовил к нашим занятиям.
До Саши я был уверен, что неподдельной любви к школьным предметам не бывает в принципе. Я думал, отличники-энтузиасты, как Федя наш Капуста, – сплошные притворщики и учительские жополизы. У меня потом ещё к любителям классической музыки много лет было похожее отношение. Тоже не мог никак поверить, что они не придуриваются, пока не сдружился в Москве с одной редакторшей, которая часами объясняла, страстно жестикулируя, почему Третий фортепианный концерт Бартока гениальней Второго. Саша особо не жестикулировала, только ладонью крутила перед собой, если не могла с ходу найти самое точное слово. Но физику, математику – да всё, что ей было интересно, обсуждала как заведённая.
(Важно: по мере того, как я пишу, во мне почему-то крепнет уверенность, что вам пригодится в поиске эта информация – о том, какая она была, Саша Лесюк из физмата. Мне всё ясней кажется, что должна быть какая-то зацепка в её поведении.)
Сразу после пяти она к нам приходила, в 17.05–17.10. Кроме меня в это время только Веруня бывала дома, моя сестра. В мои обязанности входило сделать Саше чай с бутербродами. Я добросовестно резал батон наискось, намазывал масло слоем потолще, присыпал солью чуть-чуть, шлёпал сверху кругляш «Любительской» или, если сыр был дома, сыра кусок. Ставил всё на стол в большой комнате, где мы занимались. Саша, когда прибегала, споласкивала руки сначала, потом садилась, прислоняла к ножке стола затасканную сумку из жёлтого кожзаменителя с толстой металлической застёжкой, хваталась за бутерброды, а параллельно уже пробегала глазами, что я там наворотил в домашней работе и какая у меня следующая запущенная тема по учебнику.
У неё любимая присказка была: «Ой, а вот это интересно». За этой фразой всегда следовал монолог на тему. И я загадывал каждый раз: успеет она сегодня до первого «ой, а вот это интересно» доесть бутерброд? Или не успеет? Чаще не успевала. Увлекалась, начинала раскрывать тему прямо с огрызком колбасы в левой руке, забыв про него совершенно, и так хоть целых полчаса, пока не напомнишь ей: «Саша, бутер зачерствеет!»
За ужином ничего похожего не происходило. Ужином Сашу кормила бабушка. Она первая приходила с работы, мать после садика обычно по очередям бегала ещё, а отец, слава богу, с четырёх в том году работал, его и дома-то не было по вечерам. Я заметил скоро, что бабушке нравится Сашу кормить, общаться с ней. Бабушка неулыбчивая была по жизни, строгая, сестрой моей как Золушкой командовала, но здесь она подтаивала. Наливала нам с Веруней и Сашей супа, сама не садилась, стояла у холодильника, скрестив руки, спрашивала, слушала и улыбалась как будто вопреки своей воле.
Темы у этих кухонных бесед были самые разнообразные. Обсуждались Сашины планы на будущее (явно в укор мне), её школа, Киев, Львов, новости науки, современная литература. Саша говорила охотно, но совсем не так, как во время занятий. Еду не забывала. Выдерживала паузу, словно в уме всё проговаривала заранее, и отвечала готовыми абзацами – ни прибавить, ни отнять ни слова. Мы с Веруней реально в рот ей смотрели, особенно когда она по-украински говорила такими абзацами. Бабушка, от которой я никогда раньше мовы не слышал, иногда нарочно задавала Саше вопросы на украинском и слушала её ответы, как ласку плюшевого пледа из «Жестокого романса», глаза прищурив от удовольствия. Вздыхала то ли понарошку, то ли всерьёз: «Ох, Олександра, така в вас мова гарна, цілий день вас слухала б!»
Потом, по дороге в метро, Саша опять менялась. Пока мы добирались до Феофании, она мало говорила сама, но делала так, чтоб говорил я. Она кивала, посмеивалась, вставляла короткие комментарии, задавала наводящие вопросы, то есть опять же (я это понял много лет спустя) вела себя как взрослый человек, который не хочет на самом деле ни о чём с тобой разговаривать, но умеет скрыть это нежелание самым эффективным способом – создав у тебя приятную иллюзию, что ты говоришь страшно интересные вещи. Поймите меня правильно: Саша не изображала, что ей интересно. Она как будто подпорки для меня расставляла своими замечаниями, из вежливости, ну а скакал по этим подпоркам, заполнял время словами, обманывал себя я уже сам.
Один только раз непробиваемая Сашина взрослость дала заметную трещину. И связано это было с книгой, которую вы ищете.
В середине того апреля (18-го, скорее всего), когда солнце уже заходило слишком поздно и у меня больше не было повода Сашу провожать, бабушка завела во время ужина очередной разговор о литературе. Бабушке на работе «Роксолану» Загребельного дали почитать (был такой исторический роман популярный украинский). Ей так понравилось,
