можно сказать, неожиданно. В восьмом классе я окончил вторую четверть ещё хуже, чем обычно, с двойками по геометрии, физике и украинской литературе и с хилыми тройками по всем остальным предметам, кроме труда и физкультуры. У Маргариты Сергеевны, нашей классной руководительницы, лопнуло терпение, и она, что называется, вызвала меня на ковёр вместе с родителями.
Отец, к счастью, не пошёл, пришла только мама. Маргарита посадила нас обоих за парту в кабинете истории, нашем классном кабинете, сама встала перед нами, скрестила по своему обыкновению пальцы и, потрясая этими скрещёнными пальцами, расписала, как я качусь по наклонной дорожке ко всему нехорошему. Продолжила в том духе, что школа очень гордится моими успехами на ринге (а я как раз третье место занял в своём весе на республиканских соревнованиях среди юниоров) и видит в моём лице восходящую звезду советского спорта, и все относятся ко мне с пониманием и стараются подтянуть, где подтягивается, но надо ж когда-нибудь и совесть иметь. Потому что если совесть так и не появится, то нянчиться со мной никто не будет – выпустят меня из восьмого класса со справкой.
Эта речь на меня впечатления не произвела, меня в школе уже не первый год стращали таким образом, а потом всё равно махали рукой и ставили тройки. Но маму выступление Маргариты довело до слёз. Каковые слёзы она, однако, быстро вытерла и там же, при Маргарите, впервые сказала мне прямым текстом всё, что думает о пролетарском самосознании отца и его влиянии на мои жизненные ориентиры.
Как начала мама говорить, так и не смогла остановиться. И выяснилось, что у отца припрятан неслабый фамильный скелет в шкафу. Я никогда не видел папиных родителей и думал, что они умерли до моего рождения. У нас в семье о них попросту не говорили, если не считать неясных отцовских намёков, из которых вытекало, что бабушка с дедушкой, суровые люди труда, ушли трагически рано, надорвавшись на стройках коммунизма.
Все эти намёки оказались полной ерундой. Точнее говоря, бабушка действительно умерла за два года до того, как я родился, и дед на самом деле отметился на стройках коммунизма. Но никаким пролетариатом у них в семье и не пахло. Бабушка преподавала французский в университете и умерла от рака, а дед свой коммунизм строил в казахском лагере, пока отсиживал десятку за «буржуазный национализм». Его друг в тридцатые устраивал у себя дома вечера украинской поэзии, ну и доустраивался – всех посадили. А на воле дед был профессиональным актёром. Что самое анекдотическое: он всё моё детство читал сказки и всякую детскую литературу на киевском радио, и я сто раз слышал его голос, потому что мама специально включала деда нам с сестрой, когда мы были маленькие. Мама исходила из того, что рано или поздно дед с отцом помирятся, и тогда все скажут ей спасибо за то, что дети хотя бы по радио дедушку слышали.
Почему отец и дед рассорились на всю жизнь – это отдельная печальная комедия, от которой я вас всё же избавлю. Важно, что мамины откровения в тот день (в кабинете истории, нарочно не придумаешь!) пробили брешь в моей упёртости. У меня как будто почва ушла из-под ног, когда я узнал о своей интеллигентской родне. Я вдруг повис над своим будущим, как над пропастью на крючке, и заболтал ногами. Угроза, что меня со справкой даже в нормальный техникум не возьмут, возымела действие. Я дал Маргарите Сергеевне обещание, что выползу на твёрдые тройки по украинской лит-ре и по всем точным наукам.
Но Маргариту мои обещания не удовлетворили. «С Петей, – сказала она, – нужно заниматься во внеурочное время». Посоветовала нашего активиста-отличника Федю Капусту, которого вечно заставляли двоечников подтягивать. Я сказал, что скорее удавлюсь, чем у Феди буду уроки брать. Наверное, какие-то ещё кандидатуры рассматривались. И в один судьбоносный момент Маргарита предложила Сашу, дочку своих знакомых: «Очень умненькая девочка из Львова, в физмате в девятый класс ходит, на одни пятёрки учится, самостоятельная, взрослая, поставит Пете мозги на место».
Эх, дорогая Маргарита Сергеевна. Как в воду глядели вы…
Заниматься с Сашей я начал в январе. Точно после Нового года. Она приезжала к нам раз в неделю, по четвергам ближе к вечеру. Тридцать четыре года прошло, а я до сих пор в четверг утром, бывает, просыпаюсь с таким светлым чувством, как будто сегодня тайный, одному мне известный праздник. И несколько секунд, пока действительность не навалилась, так солнечно в голове и так жить хочется…
Саша жила в интернате при физико-математической школе (туда принимали одарённых старшеклассников со всей Украины) и до нас добиралась на троллейбусе с пересадкой на метро на Крещатике. По-хорошему, это я, боксёр и оболтус, должен был к ней таскаться через весь город, но у них строго было с гостями в общежитии, да и соседкам по комнате Саша не хотела мешать. Сегодня мы бы запросто такую проблему решили, занимались бы в центре в какой-нибудь кафешке. А тогда, в совковом общепите, какие к чёрту занятия! Вот и приходилось сначала Саше переться к нам на массив, а потом мне провожать её обратно через весь город, потому что она уже по темноте от нас уходила.
Это не Саша боялась одна возвращаться, это моя мама настояла. Я сначала полным идиотом себя чувствовал, провожая Сашу после занятия. Но очень скоро мои чувства повернулись на сто восемьдесят градусов. Проводы Саши стали главным событием недели. Жизнь расщепилась на две неравные части. В одной части, настоящей, я ходил с Сашей до метро, ехал с ней в метро, ждал с ней троллейбус на Крещатике, ехал с ней в троллейбусе до Феофании, шёл с ней от остановки до интерната, говорил: «Ну, до четверга!» очень деловым тоном, возвращался домой в счастливом трансе. В другой части, понарошечной, происходило всё остальное. С каким тоскливым ужасом я отмечал той весной, что световой день становится всё длинней и, следовательно, мой формальный повод провожать Сашу исчезает, – это уму непостижимо. Моему нынешнему уму…
Самое странное, мне почти до самого конца не приходило в голову, что я влюбился. Что это можно так назвать: «влюбился». В Сашу! Бред! Я к середине восьмого класса имел какой-то минимальный опыт с девочками. Бутылочка, прогулки, поцелуйчики и, в порядке наивысшего спортивного достижения, пыхтение с потискиваниями через одежду в пионерском лагере. Но здесь, кроме желания облапать Сашу сверху донизу, было что-то другое, что-то ещё сильней. Какая-то сладенькая наркотическая тоска
