Мы продолжили разговор. Джун так же потрясена моими глазами, как я — ее лицом. Я говорю, что ее браслет сжал мое запястье, будто пальцами. Я как будто попала в варварское, почти средневековое рабство. Джун захотела надеть мой плащ.
После обеда мы отправились гулять, решили пройтись пешком. Ей надо было купить билет до Нью-Йорка. Сначала мы заехали на такси в гостиницу. Джун достала марионетку, графа Бругу, которого сделала Джин. У куклы были сиреневые волосы и веки — глаза проститутки, широкий развратный рот, бледные впалые щеки и неприятно агрессивный подбородок. Руки графа Бруги походили на руки убийцы, ноги были деревянные, на голове — испанская шляпа сомбреро, на плечах — черная бархатная куртка. Он как будто только что сошел со сцены.
В такси Джун посадила марионетку на пол напротив нас. Она меня смешила.
Мы зашли в несколько пароходных агентств. Джун не хватало денег даже на билет третьего класса, и она пыталась получить скидку. Я видела, что, когда она склонялась над стойкой, подперев руками голову, мужчины, находившиеся по другую сторону стойки, беззастенчиво пожирали ее глазами. А она была нежна и таинственно им улыбалась. В тот момент я чувствовала только ревность и не понимала, как Джун может так унижаться перед мужчинами.
Мы вышли на улицу. Я сказала Джун, что дам ей денег, хотя это было гораздо больше, чем я могла себе позволить.
Мы вошли в еще одно пароходное агентство, и перед тем, как обратиться к служащему, Джун досказала мне свою очередную сумасшедшую сказку. Я увидела, как мужчина очарован ее лицом, мягкой, обаятельной манерой говорить. Она расплачивалась, ставила свою подпись, а я стояла рядом, смотрела и слушала, как клерк предложил:
— Не хотите завтра выпить со мной коктейль?
Джун пожала ему руку.
— В три?
— Нет, в шесть.
Она улыбнулась ему так, как улыбалась мне. Когда мы вышли, она стала торопливо объяснять:
— Он может быть очень мне полезен, очень нужен, может много для меня сделать. Я просто не могла отказать ему. Я вовсе не собираюсь идти, но отказать не смогла.
— Ну, раз уж ты сказала «да», то просто обязана пойти, — ответила я раздраженно. От этой глупой напыщенности меня затошнило. Я взяла Джун под руку и, почти рыдая, сказала: — Не могу этого вынести, не могу!
Меня злило что-то неопределенное, непонятное. Я подумала о проститутках, которые считают себя честными, потому что отдают свое тело за деньги. Джун никогда бы не отдала свое тело, но она способна умолять так, как никогда не стала бы делать я, она способна пообещать что угодно — я же никогда ничего не обещаю, если не уверена, что дам это.
Джун! Как же много ночных слез я пролила! И она знала об этом. Она прижала мою руку к своей груди, и мы медленно пошли куда-то. Я чувствовала ее грудь — она никогда не носила белье. Жест ее был бессознательным, она хотела успокоить меня, как плаксивого ребенка, и бормотала что-то несуразное.
— Тебе бы больше понравилось, если бы я просто грубо отказала этому мужчине? Знаешь, я ведь иногда бываю груба, но в твоем присутствии не смогла. Мне не хотелось задевать его чувства. Он был так предупредителен.
Я не могла понять, что меня так раздражало, поэтому промолчала в ответ. Дело ведь не в том, согласиться или отказаться выпить коктейль. Надо смотреть в корень — почему Джун так необходима помощь этого человека. Я вспомнила одно ее высказывание: «Как бы плохи ни были мои дела, я всегда найду человека, который купит мне шампанского». Конечно. Она — женщина, которая делает невероятные долги, никогда их не возвращает и даже не собирается, зато потом хвастается своей сексуальной нетронутостью. Золотоискатель. Она гордится тем, что распоряжается своим красивым телом, но этой гордости не хватает на достоинство: как легко она бросала взгляды продажной девки через стойку в пароходной компании!
Джун рассказывала мне, как они с Генри поссорились из-за покупки масла. У них не было денег и…
— Не было денег? — переспросила я. — Но ведь в субботу я дала тебе четыреста франков, чтобы вам с Генри было на что купить продукты, а сегодня понедельник.
— Мы должны были расплатиться кое с какими долгами…
Я думала, что она имеет в виду комнату в гостинице, но вдруг вспомнила о духах, которые стоили двести франков. Почему она мне прямо не сказала: «В субботу я купила духи, и перчатки, и чулки»? Джун не смотрела на меня, когда объясняла, куда ушли деньги. Потом я вспомнила и другие ее слова: «Люди говорят, что если бы даже у меня было целое состояние, я промотала бы его в один день, и никто не смог бы объяснить как. Я никогда не знаю, на что трачу деньги».
Это была другая сторона фантазий Джун. Мы шли по улицам, и даже прикосновение к ее груди не могло успокоить мою боль.
Я пришла домой и кинулась Хьюго на шею. Я сказала ему:
— Я вернулась. — И он был счастлив.
Но вчера, в четыре, когда я ждала Джун в «Америкэн Экспресс», швейцар сказал мне:
— Сегодня утром ваша подруга была здесь и попрощалась со мной так, как будто не собиралась возвращаться.
— Но мы договорились встретиться.
Невозможно было представить, что я больше никогда не увижу Джун, идущую мне навстречу. Это было равносильно смерти. И какое теперь имело значение, о чем я думала позавчера. Она лжива и безответственна, но такова ее натура. Я бы не стала на нее давить. Моя щепетильность в денежных делах — свойство аристократов, я слишком скрупулезна и горда. Я бы никогда не посмела даже пытаться изменить в Джун то главное, что составляет природу ее фантастической натуры. Она ничем не скована. А я — зашорена, у меня смешные морально-этические принципы и аморальный ум. Я бы не смогла отпустить Генри голодным. Я принимала Джун целиком. Я бы не стала с ней бороться. Если бы только она пришла ко мне на встречу в этот последний час!
Ради нее я оделась символично, в костюм, создающий дистанцию между мной и другими людьми, костюм — символ моей индивидуальности, которую сможет понять только она. Черная шляпка, старое розовое платье с черной шелковой шнуровкой на корсете и шелковым воротником, старое розовое пальто с воротником а-ля Медичи. В толпе я вызывала любопытство и при этом чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо, потому что реакция окружающих была враждебной, насмешливой.
А потом пришла Джун, вся в черном бархате, в черном плаще и шляпе с пером. Она была бледнее и напряженнее обычного и несла в руках графа Бругу, как я ее и просила. Чудо ее лица и улыбки, ее серьезные глаза…
Я повела ее в русскую чайную. Русские песни точно передавали наши чувства. Джун в недоумении спрашивала меня: неужели у них душа горит так, как это выражает их голос, их напряженная игра? Но вряд ли они пылали так, как мы с Джун.
