Много лет назад, когда я пыталась представить себе образец истинной красоты, в моем воображении возникала именно такая женщина. В моем воображении даже возникла именно еврейка. Уже тогда я знала, какого цвета у нее кожа, как выглядит ее профиль, какой формы зубы.
Я утонула в ее красоте. Сидя напротив Джун, я чувствовала, что готова пойти ради нее на любое сумасшествие, что сделаю все, о чем бы она меня ни попросила. Генри терялся на ее фоне. Она — цвет, роскошь, тайна.
Больше всего на свете Джун интересует она сама. Я знаю причину этого: красота делает ее жизнь драматичной. Идеи не имеют для нее значения. Она похожа на какой-то театральный персонаж. Манера одеваться, разговаривать, вести себя. Она — великолепная актриса, но не более того. Я не могу проникнуть глубже, разглядеть суть. Все, что Генри о ней рассказывал, — правда.
К концу вечера я, как мужчина, была безумно влюблена в ее лицо и тело, которые так много обещали, и ненавидела ту личность, которую из нее сотворили окружающие. Благодаря Джун люди способны чувствовать, писать стихи, ненавидеть; а такие, как Генри, способны любить ее назло, в ущерб самим себе.
Джун. Ночью я мечтала о ней. Мне бы хотелось, чтобы она была маленькой и хрупкой, а я любила бы ее. Мне нравилось, как она выражала мысли в разговоре, нравилась скрытая непомерная гордость. Джун утратила чувство меры, она ненасытно и жадно поглощает направленное на нее восхищение. Живет не она — ее отражение в глазах других. Она не смеет быть самой собой. Джун Мэнсфилд как таковой просто не существует, и она это прекрасно понимает. Чем больше ее любят, чем больше ей поклоняются, тем лучше она это понимает.
Удивительно белое лицо отступает в темноту сада. Она позирует передо мной, уходя. Мне так хочется выбежать и целовать ее фантастическую красоту, целовать и шептать:
— Ты уносишь с собой мою душу, частицу меня самой. Ты являлась мне во сне, я мечтала о тебе. Ты всегда будешь частью моей жизни. Раз я полюбила тебя, значит, это должно было случиться, потому что в нашем воображении возникают одни и те же образы, мы одинаково безумны, мы играем на одной и той же сцене. Единственное, что поддерживает тебя в этой жизни, — любовь Генри и твоя любовь к нему. Он делает тебе больно, но держит тебя на плаву. Он дополняет тебя. Он хлещет и бичует тебя, тем самым хоть иногда сбивая из тебя нечто цельное. То же самое происходит у меня с Хьюго.
Я очень хотела снова увидеть Джун. Мне казалось, что Хьюго ее полюбит. Для меня всеобщая любовь к ней является чем-то совершенно естественным. Я говорила с Хьюго об этой женщине. Я не чувствовала ревности.
Когда она снова вышла ко мне из темноты, то показалась еще прекраснее. И более искренней. Я сказала себе: «Люди всегда более искренни с Хьюго». А еще я подумала, что это происходит, потому что она почувствовала себя более свободно и непринужденно. Я не могла угадать мыслей Хьюго. Джун пошла на второй этаж, в нашу спальню, чтобы оставить там свое пальто. На мгновение она задержалась на освещенной лестнице; на фоне бирюзовой стены она выглядела так необычно. Золотистые волосы, бледное лицо, демонически-тонкие брови, холодная, жестокая улыбка и такая милая ямочка на щеке. Она была так дьявольски желанна; меня тянуло к ней, как в ад.
Когда Джун спустилась, они с Генри дружно рассказывали нам о своих ссорах, войнах и перемириях. Когда кто-то слишком бурно выражает свои эмоции, Хьюго чувствует себя неловко, поэтому он пытался обойти острые углы, смягчить противоречия и неприятные моменты и разрядить обстановку. Словно француз, мягкий и благоразумный, он ненавидит драмы. Возможно, между Генри и Джун когда-то произошло нечто ужасное, бесчеловечное, но Хьюго не позволил им рассказать об этом.
Позже я сказала, что он не дает нам жить, — сам оказывается причиной того, что жизнь проходит мимо. Он стыдится своего оптимизма, желания сглаживать острые углы. Хьюго пообещал помнить об этом, понимая, что без меня окажется за бортом из-за своей тяги к условностям.
Мы очень весело пообедали. Генри и Джун просто умирали от голода. Мы отправились в «Гран-Гиньоль». В машине Джун сидела рядом со мной, и мы говорили почти одновременно.
— Когда Генри описывал мне тебя, — говорила она, — он упустил самые важные детали. Он ничего в тебе не понял, не разглядел.
Она же сразу все рассмотрела, мы с ней понимаем друг друга, каждую деталь, каждый нюанс.
Мы в театре. Как трудно помнить о Генри, когда рядом сидит Джун, такая блистательная, с лицом, похожим на маску. Антракт. Мы хотим курить. Генри и Хьюго остаются сидеть, мы выходим, и я говорю:
— Ты — единственная женщина, которая соответствует моим фантазиям.
Она отвечает:
— Хорошо, что я уезжаю. Иначе ты сорвешь с меня маску. С женщинами я беззащитна, не знаю, как себя вести.
Правду ли она говорит? Нет. В машине Джун рассказывала мне о своей подруге Джин, скульпторе и поэте:
— У Джин такое прекрасное лицо! — А потом торопливо добавила: — Не как у обычной женщины. Лицо Джин, ее красота, скорее мужская, чем женская. — Она замолчала. — Руки Джин были мягкими и нежными, потому что она много работает с глиной. Это сделало ее пальцы тоньше.
Что за странный гнев я ощутила, когда Джун восхищалась руками Джин? Ревность? Но как быть с утверждениями, что ее жизнь полна мужчин и она не знает, что делать, если перед ней женщина? Лгунья!
Джун говорит, внимательно рассматривая меня:
— Я думала, что у тебя голубые глаза. А они такие странные и такие красивые — золотисто-серые, с такими длинными черными ресницами. Ты грациознее всех женщин, которых я встречала. Ты не идешь, ты плывешь.
Потом мы поговорили о наших любимых цветах. Она всегда носит черный и пурпурный.
Мы вернулись в зал. Джун все время смотрит на меня, не на Хьюго. Выходя из театра, я беру ее под руку. Она кладет свою ладонь в мою, и мы сцепляем пальцы. Она говорит:
— Вчера вечером меня покоробило, когда в Монпарнасе кто-то назвал тебя по имени. Я не хочу видеть, как дешевые мужланы лезут в твою жизнь. Мне хочется… защитить тебя.
В кафе я заметила, как посерело ее лицо. Какое ужасное беспокойство охватило меня! Мне показалось, что Джун умирает, и мне тоже захотелось умереть, чтобы последовать за ней, не выпустить ее из моих объятий. Она умирает у меня на глазах. Ее дразнящая, мрачная красота уходит. Уходит странная, мужеподобная сила.
Я не делаю из ее слов никаких выводов. Меня просто завораживают ее глаза и губы, бледные, сильно накрашенные. Знает ли она, что я окончательно и бесповоротно пропала?
Джун дрожит от холода под своим легким бархатным плащом. Я спрашиваю:
