У него очень интересная внешность: живые черные глаза, черные волосы, смуглая кожа, чувственные ноздри и губы, красивый профиль. Он похож на испанца, но на самом деле он еврей — русский еврей, как он сам мне сказал. Лоуренс ставит меня в тупик. Он кажется неопытным, легко ранимым. Я веду себя с ним очень осторожно.
Он приводит меня к себе домой и говорит, что я ему очень интересна. Не могу понять почему — мне кажется, он много повидал в жизни. Зачем же ему начинающие? В разговоре между нами чувствуется какая-то преграда. Мы работаем вместе, но не очень продуктивно. Я ему не доверяю. Когда он делает мне комплименты, мне кажется, что он играет на моей неопытности. Когда обнимает меня, решаю, что он просто хочет развлечься с напрягшейся от смущения нелепой маленькой женщиной. Когда он становится более настойчивым, я отворачиваюсь, чтобы уклониться от прикосновения его усов, оно так ново для меня. Мои руки становятся влажными и холодными. И я честно говорю ему:
— Не надо флиртовать с женщиной, которая не знает, как это делается.
Он находит мою серьезность забавной и замечает:
— Возможно, вы относитесь к такому типу женщин, которые никогда не сделают мужчине больно. — Он как будто унижен.
Пока Дрейк о чем-то размышляет, я говорю ему:
— Вы меня раздражаете.
Он отпрыгивает в сторону, словно я его ударила. Я совсем не то имела в виду. Он действительно очень порывистый, очень сильный, но совсем меня не раздражает. Я отвечаю на его четвертый или пятый поцелуй, у меня возникает ощущение легкого опьянения. Но я сразу же поднимаюсь и совершенно некстати говорю:
— А теперь я уйду — «это» невозможно без любви.
Он дразнит меня, покусывает уши, целует; мне нравится его страстность. Внезапно он бросает меня на диван, но я умудряюсь выскользнуть. Я знаю, что он хочет меня. Мне нравятся его губы, сила рук, но безудержное желание пугает, даже отталкивает. Я думаю, это оттого, что я не люблю его. Желание Дрейка направлено на меня, как острый меч. Я освобождаюсь и ухожу, ничем его не ранив.
Мне кажется, я все-таки хотела получить удовольствие, не испытывая при этом никаких чувств, но что-то меня удерживает. Во мне живет нечто нетронутое и чистое, и оно командует мной. Я должна изменить это, если хочу измениться сама. Я так задумалась, что заблудилась в метро.
Через несколько дней я встретила Генри. Я ждала этой встречи, как будто она могла что-то решить. Так и случилось. Увидев его, я поняла, что могла бы полюбить этого мужчину. И меня это не испугало.
Потом я прочла роман Дрейка и открыла Лоуренса для себя с совершенно неожиданной стороны — все было так незнакомо, зыбко, фантастично. Он оказался реалистом, которого раздражает реальность.
И тотчас же его желание перестало пугать меня. Мы оба странные, и между нами возникла какая-то связь. На его воображение я ответила своим. В романе вряд ли живут его чувства. Как же мне о них узнать? И его имя, Лоуренс Дрейк, — тоже маска.
Меня можно завоевать двумя путями — поцелуями и воображением. Но одни только поцелуи на меня не действуют. В ту ночь, когда я дочитала книгу Дрейка, я удивилась силе своих чувств. Я знала, что пройдут годы, пока я сумею забыть Джона (Эрскина), потому что именно он первым затронул тайные струны моей души.
Я убеждена, что в книге Дрейка нет ничего от него самого. Он терпеть не может в ней те места, которые особенно нравятся мне. Книга написана, чтобы выразить протест, все продумано, даже фантазии тщательно спланированы. Мы обсудили это, когда я пришла к Лоуренсу в следующий раз; и я начала лучше понимать его. Теперь я знаю, почему вначале ему не доверяла. Одни его действия побуждаются чувствами, другие — воображением. Все они мотивированы, тщательно проанализированы. Он как кузнечик — взял и впрыгнул в мою жизнь. Неприязнь усиливается, и когда он пытается поцеловать меня, я отворачиваюсь.
Но не могу не признать, что он владеет техникой поцелуя лучше всех на свете. Все движения Лоуренса подчинены определенной цели, ни один поцелуй не сбивается с пути. Руки его ловки и проворны, моя чувственность просыпается. Меня всегда привлекали неизведанные удовольствия. Он, как и я, чувствителен к запахам. Я позволяю ему вдыхать мой аромат, а потом ускользаю. В какой-то момент, еще лежа на диване, я чувствую, как огромно его желание, и пытаюсь убежать. Но уже поздно. Тогда я признаюсь: у меня «женские дни». Но его и это не останавливает:
— Ты ведь не думаешь, что я хочу сделать это обычным способом, есть и другие.
Он садится и выпускает на волю свой член. Я не понимаю, чего он от меня хочет. Он заставляет меня опуститься на колени и подносит его к моим губам. Я вскакиваю, как будто меня ударили хлыстом.
Дрейк взбешен.
Я говорю ему:
— Я ведь предупреждала тебя, что мы по-разному смотрим на жизнь. Я неопытна.
— А я никогда в это не верил, не верю и сейчас. Ты не можешь быть неопытной — с таким порочным лицом и страстностью. Ты лжешь мне.
Я вслушиваюсь в его слова. Способность анализировать всегда главенствовала во мне, так происходит и сейчас. А Дрейк все говорит и говорит, стараясь донести до меня: я не оценила того, что любят все женщины.
Мысленно я отвечаю ему: «Вот ты-то как раз и не знаешь, что такое настоящая чувственность. Об этом знаем только мы с Хьюго. Она в нас самих, а не в твоем богатом опыте. Она в чувствах, в страсти, в любви».
А он все говорит. Я подняла к нему свое «порочное» лицо. Он не может меня ненавидеть, потому что, как бы зла я ни была, какое бы отвращение ни испытывала, все равно умею прощать. Поняв, что сама позволила ему возбудиться, я решила — из жалости — впустить его в себя. Он понимает и говорит, что от любой другой женщины воспринял бы это как оскорбление. Но он понимает, что я искренне жалею его за унизительную физиологическую зависимость.
И этим я обязана Лоуренсу — он открыл для меня новый мир. Я впервые познала наслаждение от самых невероятных чувств — именно от них меня предостерегал Эдуардо. Экзотичность и чувственность приобрели для меня совсем иное значение.
Я все видела и навсегда запомнила, как Дрейк смотрел на свой мокрый носовой платок, как протягивал мне полотенце, как подогревал воду на плите.
Я рассказала Хьюго не все, опустила подробности. Если что-то уже кончено, Хьюго может это принять. Мы целый час предавались страстной любви, не меняя позы. Потом лежали в объятиях друг друга, убаюканные любовью и нежностью. Такова чувственность, составляющая основу нашего существования.
У Генри богатое воображение и какое-то животное желание жить. Он гений выразительности. «Нашему веку необходима сила», — пишет он. Он сам и есть эта сила.
