Хьюго восхищается Генри. Но одновременно он обеспокоен и справедливо замечает:
— Ты можешь полюбить человека за его ум. Я боюсь потерять тебя.
— Нет! Нет, ты не потеряешь меня.
Но я знаю, какое у меня живое воображение. Я с головой ушла в работу Генри, но все-таки не могу отделить свое тело от ума. Мне нравится его сила, ужасная, разрушительная, бесстрашная и расслабляющая. Я могла бы написать книгу о его гениальности. Что бы он ни говорил о «Золотом веке» Бунюэля, о Вальдо Франке, о Прусте, о фильме «Голубой ангел», о людях, о чувственности, о Париже, о французских проститутках, об американках или просто об Америке — каждое его слово действует на меня, как удар тока. Генри сильнее Джойса. Он отказывается от правильной формы, пишет так, как думает, одновременно на нескольких уровнях, его манера кажется безумной, высказывания — хаотичными.
Я закончила новую книгу, осталось поправить некоторые детали. Хьюго прочел ее в воскресенье и пришел в восторг. Это синтез сюрреализма и лирики. Генри говорит, что я пишу, как мужчина — необычайно ясно, осознавая каждое слово. Его удивила моя книга о Лоуренсе. Хотя сам Лоуренс его не привлекает. «Книга написана очень умно», — сказал он, и мне этого вполне достаточно. Он знает, что я переросла Лоуренса. Я уже обдумываю новую книгу.
Я перевела сексуальность Дрейка на другие рельсы. Кроме чувственных ощущений, мужчинам нужно кое-что другое. Их необходимо успокаивать, убаюкивать, им нужно, чтобы их понимали, чтобы им помогали, подбадривали, слушали. Я делала все это тепло и нежно, и он оставил меня в покое. Я наблюдала за ним, как тореадор за быком.
Дрейк умен и понимает, что с такими женщинами, как я, не обойтись без иллюзий. А он не может растрачивать себя по пустякам. Что ж, прекрасно. Он немного злится, но… использует этот сюжет для очередного хорошего рассказа. Его позабавило, когда я сказала, что знаю, что он не любит меня. А он то считал, будто я настолько наивна, чтобы поверить. «Умное дитя», — произнес он и поведал мне обо всех своих проблемах.
И опять возникла та же проблема: хотим ли мы устраивать оргии? Хьюго точно знает, что нет. Он не хочет пользоваться такими методами. Это слишком будоражит чувства. Он заявляет, что мы не любим вечеринки, не любим напиваться и не завидуем Генри и его образу жизни. Я пытаюсь возражать: никто не совершает подобного в ясном уме, для этого необходимо напиться. Хьюго не хочет, я тоже. В любом случае мы не станем искать проститутку или чужого мужчину. Если кто-то встретится нам на пути, мы неизбежно переживем то, чего так хотим.
А пока довольствуемся спокойной жизнью. Напряжение спало, страсть, возбужденная моей связью с Джоном, утихла. Муж ревновал и к Генри, и к Дрейку, был очень несчастен, но я убедила его. Хьюго видит, что я стала умнее и никогда больше не стану пытаться пройти сквозь стену.
Честно говоря, не будь я писателем, творческой личностью, экспериментатором, я могла бы стать верной женой. Я очень высоко ценю это качество. Но моим темпераментом руководит писатель, а не женщина. Такое деление может показаться детским, но оно существует. Не обращайте внимания на напряженную работу мысли — и вы получите женщину, стремящуюся к совершенству. А верность — одна из составляющих совершенства. Все это кажется мне сейчас глупым, у меня теперь другие, грандиозные, планы. Совершенство неподвижно, а я живу и развиваюсь. Верная жена — это ступенька роста, мгновение, одна из бесконечных трансформаций, одно из состояний души.
Я могла бы найти мужа, который не любил бы меня так безоговорочно, но это был бы не Хьюго, а ведь я люблю его. У нас разные ценности, наши души не похожи. В обмен на его верность я отдаю свой творческий ум, даже, если угодно, талант. Меня никогда не устраивал такой обмен, но ничего не поделаешь — так будет всегда.
Сегодня вечером, когда Хьюго вернется, я буду за ним наблюдать. Он тоньше всех мужчин, которых я знаю, он почти совершенен. Трогательно совершенен.
Время, которое я провожу в разных кафе, — вот и вся моя жизнь, кроме творчества. В душе растет обида — и все из-за глупой работы Хьюго в банке. Идя домой, я знаю, что возвращаюсь к банкиру. Он даже пахнет деньгами. У меня это вызывает отвращение. Бедный Хьюго.
После того как я весь вечер проговорила с Генри, все встало на свои места. Я очень люблю подобную смесь рациональности и эмоций. Мы беседовали, не замечая, как бежит время, пока не пришел Хьюго. Потом мы поужинали. Генри смотрел на зеленую пузатую бутылку вина, слушал, как шипели в камине сырые дрова.
Он думает, что я должна хорошо знать жизнь, раз позировала художникам. Для него окажется невероятным открытием моя невинность. Как поздно я проснулась, но как бурно! Какая разница, что обо мне думает Генри? Очень скоро он узнает, кто я на самом деле. Его ум устроен так, что он мгновенно подмечает в людях недостатки, — значит, меня он увидит просто в карикатурном образе.
Хьюго совершенно прав, утверждая, что, для того чтобы сделать из человека карикатуру, надо его сильно ненавидеть. Генри и моя подруга Наташа (Трубецкая) умеют так ненавидеть. Я — нет. Я могу желать, обожать, жалеть и понимать. Я очень редко кого-нибудь ненавижу, но уж если возненавижу — то смертельно. Например, сейчас я ненавижу банк Хьюго и все, что с ним связано. А еще ненавижу датскую живопись, минет, вечеринки и холодную дождливую погоду. Но больше всего меня занимает любовь.
Генри покорил меня своей изменчивостью, самокритичностью, искренностью. Я получаю огромное эгоистичное удовольствие, когда мы даем ему деньги. О чем я думаю, когда сижу у камина? О том, как достать железнодорожные билеты для Генри, как купить ему «Беглянку». Хочет ли Генри прочесть «Беглянку»? Боже, я не буду счастлива, пока он не получит эту книгу. Никому не нравится, когда ему так потакают, никому, кроме Эдуардо, но даже он в определенные моменты предпочитает демонстрировать безразличие. Мне бы так хотелось подарить Генри дом, кормить его божественной пищей, быть ему полезной! Если бы я была богата, я быстро истратила бы все деньги.
Дрейк меня больше не интересует. Я почувствовала облегчение, когда сегодня он не пришел. Меня сейчас интересует Генри, но не физически. Может ли так случиться, чтобы я наконец научилась получать удовлетворение с Хьюго? Мне было обидно, когда он сегодня уехал в Голландию. Я почувствовала себя старой и брошенной.
Удивительно белое лицо, горящие глаза — это Джун Мэнсфилд, жена Генри. Когда она вышла ко мне из темноты сада на свет, падавший через открытую дверь, я поняла, что вижу красивейшую женщину на свете.
Много лет назад, когда я пыталась представить себе образец истинной красоты, в моем воображении возникала именно такая женщина. В моем воображении даже возникла именно еврейка. Уже тогда я знала, какого цвета у нее кожа, как выглядит ее профиль, какой формы зубы.
