И ему вдруг действительно захотелось стать милым, наивным и глуповатым, как комнатная собачка. Кроме того, не мешало бы научиться вилять хвостом…
* * *
Дом Бориса Карловича утопал в радужном сиянии. В спектре преобладало зеленое свечение фитотрона. Рядом с домом виднелось остекленевшее озеро. На стоянке выстроилась добрая сотня машин.
При появлении вертолетов муравейник у входа пришел в движение. Пыляев с радостью почуял, что попахивает грандиозной пьянкой. Тем лучше – легче будет затеряться в толпе. Он до сих пор чувствовал себя простейшим организмом под микроскопом.
Он вылез из вертолета, вглядываясь в толпу. Гена и лысый незаметно для всех подталкивали его сзади. Несколько человек вскинули руки в традиционном приветственном жесте «хай живэ». «Наци!» – подумал Эдик с легким разочарованием, но тут же ему навстречу выдвинулся темнолицый узкоглазый старик в европейском костюме и зачирикал по-тибетски.
Пыляев не сразу понял, что старик слеп. У того начисто отсутствовали зрачки; поэтому глаза казались отверстиями в обтянутом кожей террариуме. Внутри террариума что-то ползало.
Судя по всему, дедушка пользовался тут немалым авторитетом. Борис Карлович прислушивался к его щебету, затаив дыхание. Потом широкоплечие мальчики подхватили слепца под локти и внесли в дом.
Невидимый оркестр заиграл что-то невыносимо помпезное. Появление парочки молодых вызвало утробный вой. Жертва на алтарь эксперимента была принята с благодарностью.
Раздался нарастающий гул. Несколько взрывов слились в один. Небо опрокинулось и стало светло-серым, как заснеженное поле.
Эдик вздрогнул от неожиданности. Его охватил восторг последнего разрушения. Он подумал, что началась долгожданная война.
Неестественное свечение жутким образом выскоблило лица. Несколько секунд тишины… Россыпи тускнеющих звезд… Облегченный женский смех… Толпа у входа восторженно завизжала.
Это был всего лишь праздничный фейерверк.
9
Через минуту фейерверк иссяк, отгремел; кончился метеорный дождь, но осталось зеленое свечение фитотрона в восточной стороне неба, внушавшее неясную тревогу, будто там восходила луна кошмаров. Громада дома закрывала источник света, однако все вокруг приобрело какой-то аквариумный вид. Тополя торчали жуткими черными башнями. Настоящая луна уже взошла, висела высоко на юге, чтобы никто не усомнился в реальности происходящего, – миллионнолетняя монета на бесплотном бархате, выпадающая всегда одной и той же стороной. Воздух, набитый стеклянным крошевом мороза, казался тяжелым и вязким.
Вертолеты взлетели, подняв скоротечную метель над озером. Из-за белой пелены показались темные будки, похожие на собачьи. Потом Эд догадался, что это были лебединые домики, заброшенные с осени и основательно вмерзшие в лед.
На газоне перед домом вполне поместилось бы поле для соккера. За отодвинутым на полкилометра решетчатым забором затевалась какая-то возня. У границы частного владения скопилось с десяток легковых автомобилей и микроавтобусов. Туда же направлялись охранники Хрусталя в форменных куртках. Кто-то хрипел в мегафон. Скрещивались лучи фар и ручных фонарей. Папарацци долго не сдавались. Завыла полицейская сирена. Оркестр играл что-то легкое…
Эдик на живом примере усвоил, что никому не удается отодвинуть истеричное окружение так далеко, как хотелось бы. Он и не подозревал, что присутствовал на открытии затяжного сезона охоты. Вялой охоты, которая будет периодически активизироваться в течение полутора десятков лет. Сейчас «охотились» на него и на его еще не родившегося сына.
Невозмутимый Борис Карлович и Элеонора втащили его на буксире в светское общество. На некоторое время он оказался в фокусе внимания. Эдик пожимал холодные лапки, имевшие фактуру гниющих водорослей, и пялился на бриллианты, совершенство которых оттеняло уродство морщинистых шей. Имена и титулы пришлось пропустить мимо ушей. Ему отчаянно хотелось в сортир, пока его представляли пузатым дядькам, похожим на пингвинов, и фарфоровым бабам, истекавшим сладкой патокой. И от первых, и от вторых начинали ныть зубы. Настроение слегка улучшилось, когда он разглядел среди золотой молодежи очень даже стильных цыпочек. Кто-то тонко и едко прошелся по поводу его опусов. Эдик не обиделся. Он даже похихикал за компанию. Сам-то он прекрасно знал цену своей писанине.
Потом отец новобрачной разразился торжественной речью минут на десять. Надо признать, «адвокат» мог бы растрогать и каменную статую. Аплодисменты, шампанское (кстати, какое предельное давление выдерживает мочевой пузырь?), цветы, подарки. Хрусталь преподнес парочке официальную бумагу – десять степеней защиты и запирающаяся рамка с секретом. Для стороннего глаза это, должно быть, выглядело как сюрприз.
Эдик криво ухмылялся, рассматривая свое имя, отпечатанное на бланке Департамента демографии. В графе «дети» стояло: 1 (один) ребенок. Таким образом, на сорок первом году жизни он наконец получил разрешение на 1 (одну) эякуляцию с последствиями.
Лично Пыляеву был вручен символический ключ от океанской яхты водоизмещением триста тонн (порт приписки – Ялта). «Как ты ее назовешь?» – спросила Эллочка, прижимаясь к нему с кошачьей грацией. «Веры больше нет», – мрачно буркнул Эдик. Он огляделся по сторонам в поисках урны. Не найдя ничего подходящего и засунув ключ поглубже, он начал методично напиваться до состояния приятного безразличия.
Среди многочисленных физиономий было несколько узнаваемых, часто мелькавших на страницах газет и телеэкранах. Звездные личности старательно избегали близких контактов… Эдик решил подождать момента, когда воцарится броуновское движение. На некоторое время он оказался предоставленным самому себе. Глаза и лысого нигде не было видно – похоже, их оставили снаружи, чтобы не пугали своими рожами слабонервных гостей.
Аперитив… Пыляев, похожий на больного эскимоса, дрейфовал между ходячими айсбергами. Солидная публика явно отторгала его, как чужеродный орган. В конце концов он прибился к стойке импровизированного бара, устроенного в углу огромного зала. Здесь было потеплее, и свет люстр не так сильно резал глаза.
Минуту спустя кто-то положил ему руку на плечо. Низкий женский голос предложил выпить вместе. Эдик уже и не рассчитывал на столь легкое общение с аборигенами. Оказалось, что его взяла на абордаж красотка неопределенного возраста, зачехленная во что-то пенообразное. Местная Афродита. Он не помнил, видел ли ее раньше и знакомили ли его с ней.
У нее было малоподвижное лицо с металлическим отливом и фиолетовый язык – как у собаки породы чау-чау. Эд нашел это пикантным. Под носом и подбородком женщины лежали зловещие серые тени. Пока он ее разглядывал, она заказала ему коньяк, а сама пила «кровавую Мэри». Кровавейшую. Вряд ли в ее бокале было больше двадцати капель водки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
