на улицах и площадях Бронкса. Мои ученики были плоть от плоти поколения «Бит Стрит»[4].
Задолго до того, как творческий подход «сделай сам» захватил всю страну, наши подвалы и задние дворы превратились в рай для сообразительных. Здесь вы могли сделать что-то при помощи только силы воли, жизненной позиции, цели и надежды. Бронкс мог выглядеть застывшим, но жизнь в нем кипела. И я был частью этого кипения.
Бронкс мог выглядеть застывшим, но жизнь в нем кипела. И я был частью этого кипения.
Мне не составило труда полностью погрузиться в эту наэлектризованную атмосферу. Я восстановил связи со старыми друзьями и завел десятки новых, разделив с ними любовь к музыке, рисованию и тусовкам. Со старших классов я зарабатывал деньги, выступая диджеем. Мы с приятелем купили два проигрывателя, машину для задымления и осветители с проблесковыми лампами. Тогда мы работали на праздниках – обычно это были бар-мицва[5], свадьбы или домашние вечеринки. Теперь я ночами торчал у пульта в клубах, а утром отправлялся на работу в класс. Старшая школа Южного Бронкса днем, Рокси ночью. Ученики поражались персонажам, которые ожидали меня у дверей школы вечерами или привозили по утрам.
«Мистер Ритц, вы крутой, – объявил однажды утром Кэлвин. – Я балдею от вас!»
После ночи в клубе я обычно завтракал пачкой чипсов и банкой газировки из забегаловки напротив школы. Соль и сахар были прекрасным горючим для пробуждения, сверхстимулирующим и обостряющим все чувства. Вот чем я жил, чем дышал, что любил и в чем, как я думал, нуждался.
«Эй, Ритц! Это ваш бюджет?» – любили спрашивать меня ученики, застав меня покупающим ту же самую дешевую ерунду, которую они загружали в себя по утрам. Никто из нас не спрашивал, почему в барах и погребках не готовили свежей еды. Никто не думал о здоровом питании. Мы любили один и тот же фастфуд. Если я разживался деньгами, то покупал больше чипсов и сладостей, в изобилии продававшихся здесь. Они приходились очень кстати, когда к полудню я снова чувствовал себя голодным и был только рад поделиться с учениками.
Чтобы не опаздывать в школу, я разорился на свои первые наручные часы. Я выбрал обычный вариант, с бегущей секундной стрелкой, чтобы позабавить старомодными часами ребят, привыкших к цифровым табло. Ученики собирались в классе и ждали меня, и я, в конце концов, привык приходить вовремя.
Не без влияния охватившей меня страсти мои приоритеты сместились с переезда в собственную квартиру (слишком долго ждать) к новой модной машине (безотлагательно). Я воплотил эти мечты в реальность и запрыгнул в «Понтиак Гранд Америка» самой последней модели, окрашенный в два синих тона, с раздвигающейся крышей и оглушающей, фантастической акустической системой. Казалось, что вместе с машиной я приобрел дискотеку, тонированные стекла и «волшебный шар», болтающийся на зеркале заднего вида. Этот автомобиль заметно отличался от старомодной подержанной «Хонды Сивик» моих родителей. «Хонда» была такой дряхлой, что вы могли поднять коврик и увидеть асфальт под ногами.
«Миста Ритц, ну, вы бомба!» – закричали мои ребята, когда я с блеском подкатил к школе на новой тачке. Они охраняли машину так, словно это было их собственное вложение денег.
Однажды моя подруга Лизетта, с которой мы встречались еще в колледже, зашла за мной после школы, чтобы сделать мне сюрприз. Мои ученики заметили ее из окна раньше меня. Она всего лишь присела на капот моего «Понтиака» – тоненькая девушка в очках, штанах в цветочек и с гривой темных волос. Но для моих учеников это был потенциальный вандал. Схватив все, что попалось под руки – деревянные линейки, указки, ножницы, – они ринулись на нее.
Я бежал за ними со всех ног с криком: «Эй, все нормально! Это моя подруга! Она может сидеть на капоте!»
Когда прозвенел последний звонок, я отправился к приятелю в ночлежку, чтобы немного вздремнуть и набраться сил для новых подвигов. Обычно я не жил в ночлежках, но у меня было полно приятелей, обитавших там. Я с легкостью вписался в их круг, чем очень удивил своих учеников. Когда мы случайно встречались там, они изумлялись.
«Эй, Ритц! Что вы тут делаете?»
Я чувствовал себя в Бронксе как рыба в воде. Тогда я жил под лозунгом: дарить любовь, получать любовь – и ни на миг не останавливаться.
Когда я был ребенком, я не мог объяснить по-научному, что такое экосистема или монокультура. Я просто боролся с однообразием и скукой пригорода. После переезда из Бронкса мне не хватало шума и адреналина, которых было полным-полно на улицах моего детства. Подвижное и активное окружение питало мою потребность в возбуждении и заставляло держать ушки на макушке.
В детстве мы с моими приятелями из Бронкса словно жили в городской версии «Маленьких Негодяев»[6], почти по тому же плану и сюжету. Школьный день удавался, если мы придумывали себе приключения. Школа была важной частью нашей жизни, но не по той причине, которую предполагали официальные лица в области образования. Школа была центром общения. После уроков мы строили шалаши на деревьях из всякого ненужного хлама, который тащили со стройплощадок, пока никто не видел. Башни Трейси, самые высокие здания в нашей части Бронкса, были любимым местом для охоты за стройматериалами. Мы не думали, что занимаемся воровством, а радовались своей находчивости.
Если у нас возникали вопросы о том, как что-то сделать, мы обращались к мелким предпринимателям по соседству. Их магазинчики и лавочки – которые исчезли к тому моменту, как я стал учителем, – были эпицентром уличной жизни для ребятишек вроде нас. Эти лавочки походили на кинодекорации. Чего стоили одни названия: «Вкусняшки от Толстого Арчи», «Сладости от Мильтона», «Зоомагазин Пекинеса» и «Китайская прачечная Лю Лима». Каждый день мы сталкивались с персонажами вроде Джузеппе Зеленщика, Макса Рыболова, Дэйва Мясника, а еще Сальваторе Нунцио, парикмахера, который стриг волосы опасной бритвой.
У нас был специальный секретный стук в дверь, особое рукопожатие, тайное место для переговоров, подальше от кого-то, кто мог представлять опасность. Очень рано мы поняли огромную ценность фразы: «Я знаю одного парня…»
Мы постоянно прибегали друг к другу домой и периодически сравнивали содержимое кухонных шкафчиков, как любитель-антрополог сравнивает обнаруженные черепа. И что за коллекцию приятелей я собрал! Они были из ирландцев (Вилли Эйхорн), итальянцев (Кристофер Гваданджино), пуэрториканцев (Розарио Родригес), евреев (я) и черных (Майлз Кинг). Каждый пришел в компанию со своим букетом обычаев, привычек и любимых блюд, казавшихся экзотическими всем остальным. Карлтон Дэвенпорт
