Версия об эфорах-свидетелях вызывает некоторые сомнения. Вряд ли к моменту судебного разбирательства кто-либо из бывших эфоров был еще жив и дееспособен[32]. Возможно, Клеомен и Леотихид представили ложных свидетелей, хорошо зная, что едва ли кто-либо помнит состав коллегии сорокалетней давности. Конечно, это скорее умозрительное предположение. Ведь мы не знаем, велись ли в период архаики списки эфоров, а если велись, то всей коллегии или только эфоров-эпонимов[33].
В источниках нет указания на то, в какой судебный орган обратился Леотихид со своим заявлением. Скорее всего это была герусия (совет старейшин). Герусия в Спарте была высшим уголовным судом, где решались дела, влекущие за собой самые суровые наказания в виде смертной казни или изгнания. Только герусия, куда по обязанности входили также эфоры, могла судить и спартанских царей (Paus. III, 5, 2).
Но, несмотря на показания под клятвой претендента на трон Леотихида и старания царя Клеомена, спартанские власти не решились вынести самостоятельный вердикт и послали дело в «высшую» инстанцию — в Дельфы к оракулу Аполлона. Такая практика — обращение к Дельфийскому оракулу как последней и самой авторитетной инстанции — для Спарты была обычной (Plut. Agis 11)[34]. Геродот, хорошо знакомый с деятельностью дельфийских жрецов, сообщает скандальную историю, связанную с получением необходимого Клеомену оракула: «Когда по наущению Клеомена дело это перенесли на решение Пифии, Клеомен сумел привлечь на свою сторону Кобона, сына Аристофанта, весьма влиятельного человека в Дельфах. А этот Кобон убедил Периаллу, прорицательницу, дать ответ, угодный Клеомену. Так-то Пифия на вопрос послов изрекла решение: Демарат — не сын Аристона. Впоследствии, однако, обман открылся: Кобон поплатился изгнанием из Дельф, а прорицательница была лишена своего сана» (Her. VI, 66). В достоверности этого сообщения Геродота вряд ли можно сомневаться: хорошо зная многие скандальные истории, связанные с Дельфами, Геродот в данном случае счел нужным сообщить даже имена тех, через кого действовал Клеомен. Автор «Описания Эллады» Павсаний в связи с этой историей утверждал, что спартанцы были единственными, кто осмелился подкупить Пифию (III, 4, 6)[35].
Геродот не говорит прямо, с помощью каких аргументов Клеомену удалось привлечь на свою сторону Кобона, которого историк характеризует как «весьма влиятельного человека в Дельфах» (VI, 66). Возможно, конечно, здесь имел место подкуп[36]. Но важнее денег скорее всего были традиционно тесные связи Дельф со Спартой, которые осуществлялись главным образом через спартанских царей и их представителей в Дельфах — пифиев. Кроме того, лично у Клеомена могли быть наследственные ксенические отношения с семьей Кобона[37]. Предание свидетельствует, что дельфийские жрецы всегда выступали на стороне спартанских царей, а в случае разногласий между царями выигрывала та сторона, которая имела личные контакты с наиболее влиятельными представителями дельфийского жречества. Клеомен в отличие от Демарата был талантливым полководцем, проведшим несколько весьма результативных военных кампаний, в частности в 510 г. он, как мы знаем, изгнал Писистратидов из Афин, а около 494 г. предпринял победоносный поход против Аргоса (Her. VI, 76–82; Paus. II, 20, 8–10). После удачных военных кампаний цари, как правило, отправляли в Дельфы немалые денежные суммы и подарки[38], и вряд ли Клеомен был здесь исключением. Личные контакты с влиятельными жреческими семьями, с одной стороны, и щедрые подношения, с другой, обеспечили Клеомену в Дельфах режим наибольшего благоприятствования. О. В. Кулишова, автор известной монографии по истории Дельфийского оракула, вполне закономерно определяет тот тип отношений, который сложился у Клеомена с Дельфами, как «в некотором смысле уникальный»[39].
В Спарте прислушались к оракулу Аполлона, и Демарат, находившийся на троне уже более двадцати лет, был лишен царской власти (491 г.). Однако он еще некоторое время оставался в Спарте как частное лицо, рассчитывая продолжить борьбу за трон. Возможно, именно для этой цели он даже занял какую-то официальную должность (Her. VI, 67, 2). Некоторые исследователи без должного на то основания предполагают, что Демарат стал членом коллегии эфоров[40]. Но вскоре под видом поездки в Дельфы Демарат покинул Спарту и отправился в Персию, где стал гостем и военным советником персидского царя (Her. VI, 70, 2; VII. 3; Xen. Anab. II, 1, 3).
Избавление от Демарата — самая удачная политическая интрига Клеомена. Около века спустя, в 399 г., очень похожую комбинацию осуществили Агесилай и Лисандр: с помощью остроумно истолкованного оракула они убедили граждан, что законный наследник престола Леотихид — не сын покойного царя Агиса. В результате царем стал Агесилай.
Отношение Клеомена к религии и судебные процессы против него
Клеомен с помощью обмана добился нужного ему прорицания и лишил Демарата трона. Трудно расценить этот факт иначе, чем свидетельство крайне циничного отношения царя к религии вообще и оракулам в частности. Лилиан Джеффри, характеризуя Клеомена как «циника, готового… идти к своим целям даже с помощью откровенного святотатства», сравнивает его с Лисандром. «Подобно бессовестному и нещепетильному наварху Лисандру веком позже, Клеомен был готов “латать львиную шкуру Гераклидов с помощью лисьей шкуры там, где это было необходимо” (Plut. Мог. 229 В)»[41]. Проявленный Клеоменом цинизм в отношении оракулов никак не согласуется с широко распространенным в Греции представлением об исключительном благочестии спартанцев, которые, по словам древних, больше прочих греков боялись божественных знамений (Paus. III, 5, 8) и «веление божества считали важнее долга к смертным» (Her. V, 63).
Поведение Клеомена кажется тем более удивительным, что в других случаях, связанных с религией, он вроде бы выказывает подобающее спартанскому царю благочестие, так что может создаться впечатление, что воля божества считалась обязательной даже для такого откровенного циника, как Клеомен. Однако при внимательном прочтении источников впечатление о благочестии Клеомена несколько тускнеет.
Известно, что во время похода на Аргос 494 г.[42] Клеомен дважды менял свои планы по соображениям религиозного порядка. Так, по пути в Аргос, совершая очередное жертвоприношение, Клеомен получает неблагоприятные знамения. Но вместо того, чтобы полностью отказаться от дальнейшего движения и вернуться домой, как это трижды произойдет при вторжении спартанцев в Арголиду в ходе Пелопоннесской войны, он принимает паллиативное решение: поход продолжить, но маршрут изменить. В результате царь направляет армию не по суше, как первоначально планировал, а в обход — морем (Her. VI, 76). На этом примере видно, что даже при неблагоприятных знамениях у решительного и не очень суеверного полководца всегда оставалось место для маневра[43].
Второй раз Клеомен кардинально изменил свои планы в тот момент, когда он находился уже в непосредственной близости от цели своего похода — у Аргоса. Согласно преданию, Клеомен отказался
