-- Что-то тут жарко, - король снял камзол и перекинул его через одну из перекладин приставной лесенки. - Там сеновал.
Женщина сразу поняла мужа. Не даром они знали друг друга с детства. Франц потянул ее за руку, и по шаткой лестнице они взобрались наверх.
-- Надеюсь, бургомистр придет не скоро.
-- Сегодня как раз такой день, когда от волшебных ягод появляются волшебные дети.
-- У нее будут золотые волосы, как у тебя, - шептал Франц, закручивая на палец тугое колечко кудрей.
-- Мы назовем ее Туанон. - вздыхала Резль. -- Туанон Златовласка. Ее жизнь будет полна приключений...
-- Опасных приключений...
-- Но все кончится хорошо...
Замок в двери тягуче заскрипел и лязгнул.
-- Че-ерт! - выдохнули оба.
Бургомистра не потребовалось. В амбар тревожной гурьбой, восклицая: "Ваше Величество! Ваше Величество!" - ввалились придворные, недавние спутники Резль и Франца. Августейшим пленникам пришлось поторопиться, чтоб привести свою одежду в порядок и вытащить солому из волос. Насмерть перепуганный старик-виноградарь был затерт у дверей.
-- Не бойся, - королева смерила его долгим насмешливым взглядом. - Я прикажу поставить у твоей межи мраморный обелиск с надписью: "Здесь в лето 1762 января 2 дня Их Величества Мария-Терезия и Франц Лотарингский были посажены под замок за воровство винограда".
Не смотря на теплый день, на монархов накинули еще по одному плащу, полагая, что пребывание в крестьянском сарае уже само по себе большое испытание. Однако Резль была довольна, она обожала приключения, которые хорошо кончаются. Ванна с тонизирующей альпийской солью, чашечка горячего шоколада, мягкое полотенце из овечьей шерсти - все это грезилось императрице-королеве на пути домой.
Однако обершталмейстер сообщил ей, что канцлер уже протоптал под дверью ее кабинета борозду в паркете. Резль оценила шутку, Кауниц действительно напоминал упитанного кабанчика с воинственно торчащими клыками и в случае надобности мог рыть копытами землю.
-- Извини, Франц, но, кажется, граф Венцель Антон нашел мне дело.
-- Ничего, -- кивнул король. - Я пойду приму ванну, прикажу готовить шоколад и буду ждать тебя в диванной.
"Почему ему всегда можно то, чего нельзя мне? -- с тоской думала императрица. - счастливый бездельник!"
Король засвистел себе под нос. "А вот и до Кауница добежали вести!" Все опять сделалось без его участия. Он сунул руки в карманы и задрал полы прогулочного камзолы вверх. Ему под пальцы попалась маленькая неспелая виноградина, упавшая, вероятно, с кисти, которую он протягивал жене. "Милая Резль, кажется, в ближайшее время тебе придется сильно попотеть. Кое-кто на театре военных действий расхотел рвать для тебя виноград, подставляясь под пули прусских огородников!"
Вчера Франц получил шифровку от Кейзерлинга. Резидент всегда слуга двух господ. У него есть официальные и неофициальные начальники, и вторых он должен успеть обслужить раньше первых, но так, чтоб первые ничего не заметили. Кейзерлинг это умел, Эстергази нет. Поэтому Франц ценил одного и презирал другого. Он еще утром до прогулки знал об измене русских и хотел, чтоб у Резль хорошенько проветрилась голова, прежде чем на нее обрушится сокрушительная новость. Он хотел, чтоб ей было весело и просил у Бога одно короткое приключение, после которого императрице все опасности мира покажутся пустяками.
Солнце чертило пятнистые узоры на дубовом паркете, день был прекрасен, а Франц-простак с чувством исполненного долга направлялся пить кофе.
Глава 4. ИМПЕРАТОР
декабрь 1761 года. Санкт-Петербург.
Длинные, болезненно-белые пальцы Питера-Ульриха ласкали красноватый лак скрипки. Семнадцать лет. Огрубевшие, почти потерявшие музыкальность руки. Теперь он мог ими гордиться. "Main gooten... Main liben... Их так раздражал твой звук, что наставник Брюммер швырнул тебя на пол. Ничего, он и меня бил головой об стенку и отнимал башмаки, а из-под полу дуло... Но теперь мы им покажем!"
Узкая, вовсе не солдатская ладонь императора легла на короб. "У нас сегодня праздник. Мы будем петь и веселиться всю ночь. Пить старое рейнское и говорить по-немецки. Боже, по-немецки! Годами, Господи, я только к тебе мог обратиться на родном языке. Даже со своими соотечественниками, которые вовсе не обязаны... через переводчика. О, как унизительно!"
Уши. Всюду уши. И ни минуты, ни с кем из близких наедине. Только с женой, с этой в конец особачившейся стервой, готовой лизать толстую задницу тетки Эльзы, только потому что так делают русские.
Шпионы. Даже в собственной постели на него каждый вечер выкатывал водянистые от здешней сырости глазищи шпион. "Разъелась, отрастила телеса, бабища! У нас последняя молочница стройнее! Им это нравится! Дикари. Привыкли, чтоб женщину было за что хватать. Разве им ведомо что-нибудь, кроме грязи?"
Тетка Эльза - вот как звался его рок. Имя его несчастьям было Россия. Он смотрел в окно на занесенный снегом парк и видел совсем другие деревья: прогибавшиеся под пушистыми крещенскими хлопьями еще зеленые яблони замкового сада в Киле. Холода, нежданные, внезапные, всего на пару дней. Пусть будет дождь, лучше дождь, мягкий, усыпляющий. Он откроет окно. Ветер? Храбрый Ульрих не боится ветра!
Он хочет, чтоб даже служанки, спешно снимающие белье во внутреннем дворике, слышали, как он играет. Что-нибудь веселое. Что распевают на улицах города? Их славный маленький герцог любую мелодию схватывает на лету. Правда, у него отняли и сожгли ноты. В таком случае он будет играть, что в голову взбредет! Вот две прачки заслушались и кучер, и лакей. Они никогда не обижают его. Кухарка - верх добродетели - утаивает сладости и потихоньку сует их сироте: "Милый мой, бедный мальчик!"
Ваш герцог знает, как вам плохо. Разве вами могут хорошо управлять те, кто так безжалостен к нему самому? "Не плачьте, я вырасту, и от этих шельм духу здесь не останется. Они чувствуют, что их время коротко, потому и воруют. Вчера я видел, как наставник Брюммер унес золотой подсвечник из моей спальни. Ничего, я посплю с медным, но придет время, и я унесу у него голову!"
Ульрих представил вдруг, как во всем предоставленный самому себе блуждает по улицам старого Киля, пьет пиво на пристани и кричит пузатому трактирщику с рыжими, как щетка усами: "Спасибо, дружище, я еще раз зайду на днях". Как стучат колеса его кареты по выщербленному булыжнику, и он, герцог, говорит графине Елизавете Воронцовой, склоняя голову к ее мягким ладоням: "Если бы вы знали, сколько мне пришлось вынести!"
Маленькая горбунья в розовом паричке! Разве эти недоноски могут понять, что существует что-то превыше плотской тяги? Родство душ им неведомо. "Господи, почему я здесь? Мама, мама, зачем ты родилась русской?"
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
