но, прежде всего, не позволить вам развязать англо-французскую войну. И, наконец, вы возьмете с собой мальчишку. Возможно, там к нему вернется разум. В любом случае игра стоит свеч.
Мальчишка, о котором шла речь, вряд ли испытывал большее желание вернуться в Ньюфаундленд, нежели Жюстиньен стремился туда. Но, по крайней мере, он, в отличие от молодого дворянина, явно еще не понимал, что с ним произойдет. Он принялся раскачиваться взад и вперед на пятках. Жюстиньен отметил, что подросток был бос, а его лодыжки покрыты рубцами, как будто кто-то или что-то пыталось его удержать.
Путешественница Мари поднесла треуголку ко лбу. Очевидно, она сочла разговор оконченным, по крайней мере в той части, которая касалась лично ее. Венёр сухо обсудил свое вознаграждение за это приключение. С каждым его движением бахрома замшевого пальто развевалась, словно крылья какого-то неуклюжего мотылька. Жюстиньену, вероятно, тоже следовало начать переговоры. Однако он по-прежнему воспринимал происходящее спутанно, а слова, которыми обменивались Жандрон и ботаник, терялись в невнятном бормотании. И в то же время звук дождя становился более явным и дурманящим. Казалось, мелкие капли за окном превратились в сплошной поток, способный поглотить вселенную, Старый и Новый Свет, побережья Ньюфаундленда и Нижней Бретани, оставив лишь несколько островов, фрагментов скал и осколков дикой природы посреди мира, ставшего единым огромным океаном.
Жюстиньен погрузился в свои мысли. Дождь, несомненно, шел и там, в Ньюфаундленде, омывая побелевшие кости географа, чей скелет уже обглодали падальщики. Вялый фатализм одолел молодого дворянина. В сущности, это казалось ему следующим логичным и неизбежным шагом на пути его падения. Покинуть город, оставить людей и уйти вглубь лесов, чтобы заблудиться там. Чтобы превратиться в бледную тень, подобно уроженцам Ньюфаундленда – беотукам, которые, по слухам, умеют быть неуловимыми, как кошмары, преследующие подростка с огромными глазами. Там, если повезет, Жюстиньен завершит то, что заставил его сделать отец, – пересечет океан. И окончательно исчезнет с лица земного шара. И мир забудет его имя.
Нижняя Бретань, март 1793 года
Ставня ударилась о каменную стену башни. От резкого штормового порыва окно вновь распахнулось. Ветер и мокрый снег ворвались в комнату в форме полумесяца. Жан Вердье бросился к развевающейся шторе, которая издавала хлопающие звуки, напоминающие аплодисменты в театре. В борьбе с ветром закрыл окно, заметив, что стекло треснуло. Промерзнув насквозь, вновь завернул драпировку. Страдая от холода, Жан потер плечи и подкинул в печь дров. Затем наполнил кофеварку водой.
– Можно? – спросил он маркиза, который без слов позволил ему хлопотать.
Оставаясь в полумраке, Жюстиньен жестом велел ему продолжать. Жан поставил разогревать воду. При этом с трудом скрыл зевок.
– Вы устали? – спросил маркиз.
«Неужели он сам этого не видит?» – подумал растерянный Жан.
– Устал, – произнес он вслух. – И голоден тоже. К тому же мне холодно.
Маркиз указал тростью на морской сундук у стены:
– Там меха. Для остальных…
Затем бросил Жану сверток, обернутый тканью. Молодой лейтенант поймал его в воздухе. Внутри оказалось морское печенье, сухое, но съедобное. От одного вида этого угощения у Жана потекла слюна. Он принялся упорно грызть одну галету, пока та наконец не поддалась.
– Обмакните печенье в кофе, – посоветовал маркиз. – Так легче будет жевать.
Жан бросил на него рассеянный взгляд и продолжил терзать свой паек, глухой и слепой к остальному миру. Он поднял голову только после того, как проглотил первое печенье. Словно выйдя из транса, спросил:
– А мои люди? У вас есть галеты и для них? Если нет, я отнесу им эти.
– Ваши люди уже спят, – заверил маркиз с ноткой веселья в голосе. – А вам нужно поесть, чтобы не провалиться в сон. Ешьте, лейтенант.
Жан колебался и доел порцию с такой жадностью, насколько позволяла сухость пайка. К тому времени, как он закончил, вода в кофеварке уже закипела. Он налил кофе, принес меха, приготовил две чашки… Было нечто нелепое в этой сцене, в спокойной домашней обстановке, здесь, в этой башне на краю земли, посреди хаоса.
Молодой лейтенант вернулся на свое место, закутавшись в меха, сжимая в руках еще дымящуюся чашку. Шкуры, несомненно, прибыли оттуда, из Ньюфаундленда или из Акадии, раздираемой распрями королей Европы. Волна, превзошедшая по высоте своих сестер, тряхнула ставню, к счастью, не распахнув ее. Жан не смог сдержать дрожь.
– Ничего, – успокоил его маркиз. – Я пережил и более жестокие шквалы.
Он поднял чашку, словно собираясь произнести тост. Его длинная, тонкая рука, усыпанная возрастными пятнами, покачивалась в свете свечей, как бы напоминая, что он вполне жив. Жан повторил его жест и сделал глоток. Кофе на этот раз оказался более крепким, маркиз умел его дозировать лучше него. Однако молодой человек начал привыкать ко вкусу напитка. Когда ему стало интересно узнать продолжение истории, начатой хозяином, он слегка подтолкнул рассказ:
– А каким было море во время вашей экспедиции на Ньюфаундленд? Как здесь?
Из полумрака раздался смех.
– О нет, мой юный воин. Погода была намного хуже.
Маркиз наклонился вперед, и на сей раз нижняя часть его лица оказалась в золотом ореоле пламени. Гримаса, исказившая губы, казалась откровеннее и напористее. Такова его манера улыбаться?
– Когда мы покидали Порт-Ройал, стояла хорошая погода. Мы с Мари, Клеманом и Габриэлем погрузились на шхуну под английским флагом, которая раз в месяц обеспечивала сообщение между континентом и островом. Другими пассажирами на борту были в основном ремесленники и члены их семей, фермеры и бродяги, отправлявшиеся к родственникам, собиравшимся обосноваться на Ньюфаундленде. С ними прибыло около тридцати солдат, разумеется «красных мундиров». Небо было белесым, но ясным, океан едва шумел, воздух, оживленный свежим дыханием, тянул нас на север. Я, правда, не помню, чем все это обернулось. Плохо следил за ходом событий. Клод Жандрон вручил мне перед отъездом мизерную сумму, и я успел потратить ее на бутылки превосходного бордо и плохого рома. Не успел Порт-Ройал скрыться на горизонте, как я нашел укромный уголок в каюте, где принялся методично напиваться. Лишь бы забыть, что я вообще направляюсь на Ньюфаундленд, а также потому, что в то время мне – такому, каким я был, – все труднее было обходиться без алкоголя.
Маркиз покрутил чашку в руках, позволяя грохоту океана за окном заполнить тишину. Продолжил же уже более медленным тоном, как будто воспоминания возвращались к нему издалека:
– Думаю… в какой-то момент, в разгар своего депрессивного состояния, я, вероятно, заметил, что корабль раскачивается сильнее, чем обычно. Крен швырнул меня о стену, как пушечное ядро, ускользнувшее от артиллеристов. Я почти уверен, что ненадолго пришел в
