выбрать путь высокой морали все же было ошибкой. Потому что единственное, что меня там ожидало — это дешевое вино и ноутбук, который пялился на меня даже сильнее, чем самый знойный из барменов.
~ ~ ~
К тому времени, как я вернулась в коттедж — в своей голове я пока не могла назвать его «домом», — уже стемнело, и в животе у меня урчало.
Салат из капусты и тунца на ужин был унылым, едва съедобным. Мои навыки в кулинарии состояли только из способности набрать номер ресторана и заказать еду на вынос. Хотя в последнее время я не делала даже этого; я просто отправляла смс своей помощнице и просила ее забронировать столик.
Уф. Хорошо, что я уехала из Нью-Йорка.
Я становилась одной из тех снобов, которые относились к своим помощникам как к личным слугам и слишком много думали о том, кем они являлись. Мои социальные сети, статус автора бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и мой банковский счет, казалось, давали мне разрешение вести себя как самодовольная сука.
Я научусь готовить. Однажды. А пока буду довольствоваться дешевым вином и совершенно новой обстановкой. К тому же эта новая для меня обстановка была полна артефактов и воспоминаний о мертвой женщине. Мне нравилось копаться в чужих вещах, нравилось ощущение неправильности, возникающее при вторжении в чью-то частную жизнь в поисках темных и постыдных секретов. Возможно потому, что в такие моменты мне самой становилось легче от груза собственных темных и постыдных секретов. В любом случае я находилась в ситуации своей мечты. Я могла искать столько, сколько хотела, не боясь быть убитой как предыдущая хозяйка этого коттеджа.
Я осмотрела ее книжные полки.
О людях можно было многое сказать по тому, какими книгами они владели. И, конечно, многие знали об этом. Именно поэтому литературные подражатели запихивали на свои полки первые издания классики в идеальном состоянии. Но дело было в том, что книги не должны находиться в идеальном состоянии. Они должны быть потрепанными, испачканными грязными пальцами, когда ты торопливо переворачиваешь страницу. Возможно даже должны выглядеть так, будто однажды намокли, когда ты случайно уронила ее в ванну и тебе пришлось ее спасать. Страницы должны быть с загнутыми уголками — знаю, что как автор не должна позволять себе подобного кощунства, но я не верила в закладки. Я верила в то, что книги нужно портить по-своему. Автор уже их повредил, решив их написать. Потому что любая книга — не что иное, как сборник чьих-то травм. Авторы не хотели, чтобы вы относились к их творению с заботой и почтением. Они хотели, чтобы вы пожирали их детищ с ненасытным, жестоким голодом, и не думали о том, как их книга будет смотреться на чьей-то полке. Каждый хороший писатель думал только о следах, которые он оставит в чьей-то душе.
Итак, я всегда осуждала людей с идеальной коллекцией «великих американских романов» или британской классики — книг, вырезанных из веков. Я презирала этих людей, меня тошнило от этой якобы «книжной элиты», считавшей себя экспертами в литературе только потому, что следовали за толпой. Я ненавидела их, особенно когда они обсуждали мои книги. Когда они бубнили о моей прозе или рассказах так, как будто репетировали свою речь перед гребаным зеркалом. Идеально отполированная речь с «правильными» формулировками, некоторые из которых были дословно взяты из последнего обзора в «Нью-Йорк таймс». Мой агент убеждала меня не бить их, опасаясь скандалов и судебных исков, и я ее слушалась. Я лишь находила способ выкрасть свою книгу с их книжной полки с книгами расставленными в алфавитном порядке или с цветовой кодировкой и забрать ее с собой домой.
Полки Эмили были интересными.
У нее имелось несколько классических произведений, хорошо сохранившихся, больше для украшения, чем для чего-либо еще. Но большая часть ее коллекции была разрозненной. При ближайшем рассмотрении это почти бросалось в глаза. Корешки книг изношенные, выцветшие, порванные.
Книги почти обо всех серийных убийцах, известных в популярной культуре. Меня они не удивили. Женщины нашего поколения каким-то образом были в равной степени очарованы и испытывали отвращение к этим мужчинам. Конечно, встречались и ненормальные, которые обожали их и даже выходили за них замуж, но остальные из нас были просто очарованы и даже не могли объяснить почему.
Ирония судьбы заключалась в том, что Эмили оказалась среди толпы помешанных на серийных убийцах и в конечном счете вполне могла быть убита одним из них.
Конечно, часть о серийном убийце не была достоянием общественности. Я узнала о ней из разговора сразу после того, как спряталась в этой хижине. Сразу после того, как уехала из Нью-Йорка. Сразу после того, как решила, что мне нужно было заняться исследованием. Чтобы написать новый роман или найти новый дом, я еще не решила.
— Ты же знаешь, что меня могут уволить за это, — сказал Харрисон.
— Я в курсе, — ответила я, не слишком обеспокоенная его заявлением.
Харрисон был ленивым полицейским и посредственным парнем. Мой редактор свел меня с ним, когда мне нужно было провести исследование полицейской политики для моей второй книги. Той, где в офицера полиции вселился дух человека, которого он помог осудить по ошибке и которого позже убили в тюрьме. Этот полицейский убил всю свою семью, а затем и всех остальных грязных копов в своем участке. В конце его не поймали и он не умер, потому что я писала свои книги не так. Я презирала счастливые концовки. Мне нравилось, когда злодей побеждал. Когда мир не был спасен.
Харрисона в тот момент не интересовала ни моя книга, ни даже моя слава среднего уровня; его слишком увлекли мои сиськи. Приставать ко мне ему не мешало ни обручальное кольцо на его пальце, ни фотографии страшненьких детей на его столе.
Своей цели Харрисон не добился.
Конечно, его приставания наполняли меня гневом как женщину своего поколения, феминистку со слегка ущербным, склонным к убийству духом, но я также была умной женщиной. Я понимала полезность знакомства с детективом, который хотел трахнуть меня настолько сильно, что готов был отступить от некоторых правил, если бы я его достаточно подзадорила. Так что я не стала бить его коленом по яйцам и звонить его жене, чтобы посоветовать ей отнести форму мужа в химчистку и по пути отвести дочь в салон на коррекцию бровей. И я не пожаловалась его капитану за то, что он сказал мне, что может достать для меня «первоклассный кокс», потому что приняла
