больно.
Насильник закивал. Руки ему связали шнурком, вытащенным из набедренной повязки второго зелёного разбойника. Ему она больше не пригодится: Умка так хорошо двинула ему ногой по голове, что он скончался. Ещё одним трофеем помимо верёвки оказалось короткая, в полтора метра длиной, как копьё, заточенная кем-то палка, которую зелёный грабитель выронил, когда я на него приземлился.
— У-М-К, С-Т-О-Р-О-Ж!
— М-м-м-м? — вопросительно мычала Умка, наклонив голову набок.
— У-М-К, С-Т-О-Р-Ж. Я Л-Е-З-Т И-Д-А. ТЫ С-Т-О-Р-О-Ж-И-Т Н-Е У-Б-И-В-А-Т, — все свои слова Пётр дополнял жестикуляцией, и выглядело это забавно.
— Сталин! — понятливо кивнула Умка.
Пётр хлопнул себя по лицу. Но там осталось ещё три яйца, не есть же сырой картофель?! Вооружив Умку копьём и оставив надзирать за пленным, Пётр вскарабкался наверх. Когда Пётр второй раз залез на дерево и вернулся уже с яйцами, то внизу его ожидала картина маслом. Умка убила сначала связанного пленного, ткнув его остриём копья в глаз, потом зачем-то проткнула таким же образом голову уже мёртвому бандиту. Будто бы ничего не произошло, Умка подскочила к Петру и забрала у него яйца, одно за другим, выдавливая себе их в рот. Очнулся Пётр, когда непосредственная Умка, забрав у него нож, начала пилить мёртвому коротышке ногу.
— Нет, У-М-К-А, мы не будем их есть! — рявкнул на неё Пётр, выхватывая у неё нож.
Собственно, оставить душевнобольную охранять пленного с самого начала было плохой идеей, но его всё время вводил в заблуждение её беззащитный облик. Чумазая девчонка, ну кому она может навредить? Оказывается, многим, особенно пленным и связанным. Делать что-то было уже поздно: ценный источник информации в лице говорящего на его языке аборигена был утрачен. Осталось только вынести урок из этого инцидента и продолжить наш поход за фуражом неизвестно куда.
Этот сбор всего, что можно пожевать, продолжался часов до пятнадцати, если судить по солнцу. Хотя был ещё вопрос: сколько часов в сутках на этой планете? За это время Умка успела заполнить свой поясной мешочек картофелем, морковкой и луком, достала ещё откуда-то мешок и уже наполняла его. Этот мешок нёс Пётр, он [мешок] был больше, но заполнялся уже не так быстро, как первый: видимо, знакомые ей места исчерпались. Но не только овощами ограничивалась Умка. В одном из заброшенных домов она нашла пару крупных летучих мышей, спящих в укрытии. Профессионально свернула им головы, словно курицам, и сунула мне в мешок. В определённый момент она повернулась на сто восемьдесят градусов и пошла тем же путём в обратную сторону. Когда мы проходили мимо того дерева, где Умка своими «у-у-у» и «а-а-а» дала понять, что впереди опасность и надо двигаться осторожно. Огибая дворами и прячась за кустами, Пётр всё же не устоял и поглядел, что происходит возле злополучного дерева. Четверо зелёных карликов резали на куски своих менее удачливых соплеменников и раскладывали их по мешкам. То есть они делали то, что хотела сделать Умка, если бы Пётр ей не запретил. Один из них, думающий, что его никто не видит, незаметно сунул себе в рот кусочек сырого мяса.
— Похоже, каннибализм здесь в порядке вещей, — сказал Пётр, наблюдая за жуткой картиной.
— У-у-у-у, — тянула его Умка подальше от опасного места.
Они оба мучились жаждой, она была просто невыносимая. В какой-то момент они набрели на колодец. У них не было вёдер, но зато можно было связать верёвку и макнуть на дне колодца тряпку, а потом выжать влагу в рот. К несчастью, длины верёвки не хватило и пришлось импровизировать. Пётр ободрал с молодого деревца тонкую кору и наплёл из неё верёвок. Когда всё же длины хватило, чтобы макнуть тряпку, то оказалось, что всё напрасно. Вода пахла тухлятиной: кто-то скинул на дно колодца труп, который уже не первый день там разлагался и отравлял воду. И тут Петра осенило.
— У нас же есть летучие мыши, а в них кровь. Она пресная, её можно пить.
Умка ничего не понимала, но согласно кивала. На удивление Петра, кровь пить ему даже понравилось. Тот даже поймал себя на том желании, что ему хочется попробовать сырого мяса, а вот Умку от такого пойла чуть не вырвало.
— Терпи, знаю, что тяжело, но другой воды у нас нет.
— Сталин! — сказала Умка, обиженно глядя на него слепыми глазами.
К вечеру они всё же куда-то пришли, и Пётр понял, что в это куда-то он идти не хочет. А виной всему была целая аллея кольев с насаженными на них головами зеленокожих карликов. Пётр не был специалистом в менталитете туземных племён, но это был явный намёк, что зелёным и низкорослым сюда вход воспрещён.
— Знаешь, Умка, что-то мне не хочется идти туда.
— М-м-м-м?
— Ну просто сразу же видно, что это очень плохой район, — Пёрт указал на колья с головами. — И чужих здесь не любят. Давай заночуем вон в том чудном трёхэтажном каменном домике.
— У-у-у-у.
— Боишься?
— М-м-м-м!
— Даже не знаю, что тебе на это ответить. В общем, твоё мнение учтено.
— Сталин.
— Ага, Иосиф Виссарионович, — кивнул Пётр. — Умка, почему именно Сталин? Почему не Ленин, Брежнев или Хрущёв? Откуда ты вообще это узнала?
Умка о чём-то долго думала, напрягая свой невеликий ум, даже начала тереть рукой себе лоб от напряжения, потом выдала.
— Совсем охренели, паразиты, Сталина на вас нет.
— Опана. А вот с этого места, товарищ Штирлиц, поподробнее, — Пётр узнал своё любимое стариковское ругательство. — Экстрасенсим потихонечку, да? Товарищ Умка, мысли читаем?
— УмкА-УмкА… — напевала Умка своё новое имя, делая ударение на последнюю букву, полностью потеряв интерес к Петру и чему-то загадочно улыбаясь.
Он понимал, что она его не понимает, он и сам себя с трудом понимает, львиную долю основы их диалога составляла интонация. А чтобы понять, что хочет сказать другой, пришлось прикладывать массу усилий и интуицию. Благо, на философские темы они не общались, и все диалоги сводились к следующему: пошли туда, неси это, там опасно. Чтобы передавать подобную информацию, не нужно знать языка.
Правда, ближе к вечеру Умка стала уставать и хуже ориентироваться в пространстве, пару раз она стукалась лбом о стену. Больше не надеясь на свои таинственные способности, она выставила руки вперёд и двигалась на ощупь и звук. Петра-то она чувствовала хорошо, а всё остальное не очень.
Домик, который он выбрал, был давно разграблен: мебель
