Читаем без скачивания Мегрэ в суде присяжных - Жорж Сименон

— У кого вы с мужем бывали в гостях?

— Ни у кого.

Если ее и сбивали с толку вопросы председателя, она не показывала вида.

— Вы помните, в каком костюме был ваш муж за завтраком двадцать седьмого февраля?

— В своем обычном сером. Он носил его всю неделю, а выходной надевал только в субботу вечером, если мы куда-нибудь шли, да по воскресеньям.

— А когда навещали тетку?

— Иногда, кажется, надевал синий, парадный.

— Он надел его и в этот день?

— А как мне знать? Меня не было дома.

— Вы не знаете, заходил он днем домой?

— Откуда же мне знать. Ведь я была в кино.

— Благодарю вас!

Она продолжала стоять, растерянная, не в силах поверить, что ей не будут больше задавать вопросов, которых все ожидали с таким нетерпением.

— Можете садиться! — сказал председатель Бернери и тут же добавил: — Попрошу сюда свидетеля Николя Кажу!

Все в зале, казалось, были разочарованы. У публики создалось такое впечатление, что ее надули, лишили интересной сцены, на которую она имела право рассчитывать.

Жинетта Меран неохотно прошла на свое место, а какой-то адвокат, сидевший рядом с Мегрэ, прошептал своим коллегам:

— Ламблен обработал ее во время перерыва.

Имя метра Ламблена, фигурой похожего на голодного пса, нередко упоминалось во Дворце правосудия, чаще всего неодобрительно, и даже не раз уже ставился вопрос о выводе его из адвокатского сословия. Во время перерыва кто-то видел, как он, будто случайно, пристроился рядом с женой обвиняемого и стал нашептывать ей что-то с таким видом, словно с чем-то поздравлял.

Человек, подходивший, волоча ногу, к месту, где давались свидетельские показания, был иным представителем человеческого рода. Если у Жинетты Меран из-под густого слоя пудры и румян проступала бледность, свойственная женщинам, живущим тепличной жизнью, то лицо свидетеля Николя Кажу было не только мертвенно-бледным, но в то же время удивительно рыхлым и нездоровым.

Быть может, исхудал он так после операции? Во всяком случае, одежда висела на нем, как на вешалке, а тело утратило всякую упругость и легкость.

Проще было представить его в домашних туфлях, сидящим за матовыми стеклами конторки в отеле, чем шагающим по городским тротуарам.

Под глазами у него были мешки, а кожа под подбородком обвисла.

— Ваше имя — Николя Кажу, вам шестьдесят два года, вы родились в Марильяке и являетесь содержателем отеля в Париже на улице Виктор-Массэ?

— Да, господин председатель.

— Вы не являетесь ни родственником, ни знакомым подсудимого, не состоите у него на службе… Клянитесь говорить правду, только правду, ничего, кроме правды… Поднимите правую руку! Повторите за мной: «Я клянусь…».

— Я клянусь…

Один из помощников наклонился к председателю и тихо сказал ему что-то, должно быть, очень важное, потому что Бернери, казалось, был поражен и, несколько мгновений подумав, пожал плечами. Следивший за этой сценой Мегрэ сразу догадался, о чем шла речь.

Дело в том, что свидетели, отбывавшие наказания за неблаговидные поступки или занимающиеся безнравственной деятельностью, не имеют права давать присягу. А разве содержатель меблированных комнат не занимался безнравственным ремеслом, превратив свое заведение в дом свиданий, что было запрещено законом? Разве была уверенность в том, что у него не было судимости, что на него не заведена карточка в картотеке уголовной полиции?

Но проверять уже было поздно, и председатель, откашлявшись, спросил равнодушным голосом:

— Регулярно ли ведется в вашем отеле регистрация клиентов, снимающих комнаты?

— Да, господин председатель.

— Всех клиентов?

— Всех, кто проводит ночь в нашем отеле.

— Да, но вы не записываете имена тех, кто снимает комнату в дневные часы?

— Нет, господин председатель… Но полиция может подтвердить, что…

Видимо, то, что он соблюдает все правила, что в его заведении никогда не было скандалов и что при случае он снабжает полицейскую бригаду, занимающуюся меблированными комнатами, и инспекторов полиции нравов тайными сведениями.

— Вы внимательно рассмотрели свидетельницу, выступавшую до вас?

— Да, господин председатель…

— Вы ее узнали?

— Да, господин председатель…

— Расскажите же господам присяжным, при каких обстоятельствах вы видели раньше эту женщину.

— Да при самых обычных.

Суровый взгляд Бернери прервал раздавшийся в зале смех.

— Что вы этим хотите сказать?

— Она часто приходила к нам в отель в дневные часы с мужчиной, который снимал номер.

— Что вы называете «часто»?

— Несколько раз в неделю.

— Сколько же, например?

— Три или четыре.

— С одним и тем же мужчиной?

— Да, господин председатель.

— Смогли бы вы его узнать?

— Конечно, господин председатель.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Накануне моего поступления в больницу, то есть двадцать пятого февраля. Из-за операции я и запомнил дату.

— Опишите его!

— Небольшого роста… Скорее даже маленького… Видимо, как и многие, от этого страдает и носит специальные ботинки на толстенной подошве и большом каблуке… Всегда хорошо одет, можно даже сказать — с иголочки, в нашем квартале не части попадаются такие франты… Это даже удивило меня…

— Почему?

— Да потому, что такие не ходят к нам днем, да еще с одной и той же женщиной…

— Я полагаю, что вы более или менее знакомы с монмартрской фауной?

— Простите, я не понял…

— Я имею в виду мужчин, о которых вы сейчас говорили…

— Да, многих из них я с виду знаю…

— Видели вы еще где-нибудь этого человека?

— Нет, только у нас в отеле.

— И ничего о нем не слышали?

— Нет. Знаю только, что зовут его Пьеро.

— Откуда это вам известно?

— Дама, с которой он приходил, называла его так в моем присутствии.

— Он говорит с акцентом?

— Не так, чтобы очень. Однако мне всегда казалось, что он, должно быть, с юга или корсиканец.

— Благодарю вас!

И на этот раз на лицах присутствующих в зале снова можно было прочесть разочарование. Все ожидали драматической очной ставки, а вышел обычный, на первый взгляд даже невинный обмен вопросами и ответами.

Председатель посмотрел на часы.

— Объявляется перерыв до половины третьего.

В зале снова началась суматоха. Все повскакивали с мест и стояли стеной, чтобы взглянуть на выходившую Жинетту Меран. Издали Мегрэ показалось, что метр Ламблен спешит вслед за ней, а она время от времени оборачивается, чтобы удостовериться, идет ли он.

Едва комиссар вышел за дверь, как сразу натолкнулся на Жанвье и бросил на него вопросительный взгляд.

— Их поймали, патрон. Они оба у нас в полиции.

Комиссар не сразу сообразил, что речь идет уже о другом деле, о вооруженном налете на кассу филиала банка двадцатого округа.

— Как это удалось?

— Люка арестовал их в квартире матери одного из парней. Другой, товарищ сына, прятался у них под кроватью, а мать об этом не знала. Три дня они не выхолили из комнаты. Бедная женщина поверила, что сын болен и готовила ему микстуры. Она — вдова железнодорожного служащего, работает в аптеке неподалеку от дома…

— Сколько им лет?

— Сыну — восемнадцать, а товарищу — двадцать.

— Не признаются?

— Пока нет, но мне кажется, что у вас они скоро расколются.

— Пообедаем вместе?

— Давайте. Я предупредил жену, чтобы она меня к обеду не ждала.

Когда они пересекали площадь Дофин, направляясь в пивную, ставшую уже чем-то вроде филиала уголовной полиции, по-прежнему шел дождь.

— А что слышно во Дворце? — спросил инспектор.

— Пока ничего определенного.

Остановившись возле стойки, они ожидали, когда освободится какой-нибудь столик.

— Нужно позвонить председателю и попросить, чтобы он разрешил мне не дожидаться конца заседания.

Мегрэ больше не хотелось терять времени, неподвижно сидеть в душном зале среди толпы, слушать показания свидетелей, от которых уже нечего было ждать каких-либо неожиданностей. Все они уже побывали в его тихом кабинете, а многих он даже видел в привычной им домашней обстановке.

Суд присяжных всегда был и оставался для него самой неприятной, самой мрачной стороной его деятельности, и, присутствуя на нем, он всегда испытывал чувство тоски.

Разве все там не было фальшивым? И совсем не по вине судей, присяжных или свидетелей. Дело было также не в кодексе и не в процедуре. А просто потому, что человеческая судьба сводилась к краткому резюме.

Ему случалось говорить об этом со своим другом Пардоном, врачом, у которого они с женой, по установившейся традиции, обедали раз в месяц.

Однажды, когда в кабинет Пардона один за другим, без конца шли больные, врач с грустью, а может быть, лаже с горечью, заметил: