Да, Репин был Репин! Он гениально нашел композицию. Что касается портретов работы учеников, он не делал мелких подсказок помощникам. Решал, кому кого писать, определял позу, мог забраковать готовый портрет. Но не переписывал того, что делали помощники. Все три художника могли писать одно и то же лицо. Репин писал Игнатьева, Половцева, Бобринского, Витте, и Кустодиев тоже. Кого переносить на холст - решал учитель.
Глядя на подмалевок какого-нибудь кустодиевского портрета, Репин мог проходя заметить:
– Недурно-с, недурно-с. Теперь не мельчите, форму обобщайте. Поверхность нечего дробить. Не испортите - хорош будет...
Однажды великий князь попросил разрешения посмотреть картину. Репин недовольно, молча откинул занавес.
– Изумительнэ, Илья Ефимович! - воскликнул князь. - Под вашей волшебной кистью как бы из ничего рождается целый мир. Да это совсем как в Книге бытия. О, я узнаю уже многих... А как значительно лицо у этого советника, что напротив Половцева сидит, не правда ли?
– Да, - неопределенно ответил Репин, всякий раз раздражаясь при необходимости объяснять, говорить что-то возле незаконченной картины.
Работа шла трудно и нервно. Все трое уставали, и однажды Репин сказал:
– А что, братцы, ежели мы забастуем? Возьмем отпуск месяца на два-три - и кто куда.
Куликов, который часто побаливал в ненастном городе, мечтал уехать к себе в родной Муром.
– В самом деле! - подхватил Кустодиев. - Как хорошо бы теперь в Семеновском пописать этюды к конкурсной картине...
У него были и особые причины радоваться отъезду из столицы. Совершенно особые. Он даже смутился под проницательным взглядом Репина.
А причины были такие.
...Это случилось давно. Или недавно? Или было всегда? В парке раздавались голоса - то ли с неба, то ли с земли.
Гори, гори ясно,Чтобы не погасло,Погляди на небоЖуравли летят!
Двое молодых людей взбежали на пригорок, юноша в вышитой рубашке и темноволосая девушка в длинном платье.
В небе кричали, пролетая, птицы. Дул ветер, бежали облака. Шумели вековые липы, как проплывающие корабли, сквозь густую листву копья солнечных лучей пронзали воздух...
Снизу звали:
– Борис Михайлович! Юля!
Но молодые люди не отвечали. У них был свой разговор. И в воздухе им чудился тихий звон, подобный звукам челесты.
– Расскажите мне о себе. Я хочу знать о вас все, Юлия Евстафьевна!.. Молодой человек смотрел ей в глаза.
И Юлия Евстафьевна рассказывала, задумчиво перебирая кисти шелковой белой шали.
– В детстве я жила на казенной квартире министерства иностранных дел, это оттого, что отец мой служил там. Родители мои поляки, Прошинские. Нас было пять человек детей. И вдруг отец скоропостижно скончался. Нас с сестрой Зоей взяли сюда, в усадьбу Высоково, старушки Грек. А потом я поступила в Смольный институт, окончив, стала работать машинисткой и учиться в школе поощрения художеств. Вот и все... Остальное вы знаете, - то ли вопросом, то ли утверждением закончила она. Улыбнулась и сразу необычайно похорошела.
Знал ли он? Ведь это было их знакомство. 1900 год. Он приехал на каникулы с товарищами в Семеновское, под Кинешму, и здесь, в Высокове, увидел ее...
Борис Михайлович с удовольствием повторял забавные названия, что бытовали в тех местах: Маури-но, Яхруст, Иваньковица, Медоза... А потом были прогулки верхом, поездки на ярмарку, лес, грибы. Тишина старинной усадьбы, семейные предания старушек Грек, в гостиной огромные кресла с орлами над головой, музыка. Все это захватило его. И не покидало ощущение отъединенности от мира вдвоем с ней.
Он писал, работал. Она смотрела на него с одобрением. Он рисовал славного мужика Тимошу, что ходил с ним на охоту, ребятишек. Гурий Смирнов, Андрей Воронов, Федор Логинов... Всем по 12 - 14 лет. Тут и любопытствующие идеалисты, и спокойно-благородные затворники, и "молчаливые" лопухи, и настороженные увальни. Юлия радовалась его умению передавать характер.
Знакомство их было тогда непродолжительным. А потом - переписка и встречи в Петербурге. Они писали друг другу, писали нечасто, сдержанно, почти обыденно, но между строк читали то тайное, что связывало их теперь.
"...как, я думаю, теперь хорошо у Вас - серые тучи, ветер шумит по березам, и галки стаями кричат и перелетают; я их страшно люблю. Особенно хорошо теперь в Семеновском, у церкви - это такая музыка, что симфония и соната не дадут того радостного и вместе щемящего чувства. А Вы никогда не слыхали, как летят журавли осенью? Как много есть хорошего, никогда не забываемого в природе, дорогая Юлия Евстафь-евна..."
Проходили месяцы. А казалось, лишь вчера взбежали они на пригорок при звуках "Гори, гори ясно"...
"Поздравьте меня, я получил за портрет на выстав ке в Мюнхене вторую золотую медаль (за портрет Би либина. - А. А.). И хотя это и щекочет самолюбие, но будьте уверены, что значения этому не придаю... Этим они мне придали только больше желания работать и работать серьезно, чтобы действительно сделать что-либо".
"...Я Вам безусловно верю во всем, что Вы говорите, и буду верить, но... меня преследуют сомнения, - не относительно Вашего ко мне чувства, а вообще в том, что будет. Вот собственно то, что, быть может, я Вам не писал, но что Вы почувствовали по тону моего письма..."
Юлия Евстафьевна, наделенная в одинаковой степени нежной душой и спокойным разумом, понимала: он думает о будущем, об их будущем.
Для человека, который решил посвятить себя искусству, а Кустодиев уже отдал всего себя живописи, любовь не просто налетевший счастливый ветер. Ночами он думал: разделит ли она его увлеченность искусством, даст ли он ей материальный достаток, смирится ли она, если неделями он не будет вылезать из мастерской. Быть женой одержимого человека трудно.
И в этот год и на следующий они вместе читали книги по искусству, статьи Бенуа, Стасова, стихи Блока, Брюсова.
Он писал этюды в Семеновском и Иваньковице, при закате и в дождь. Работал азартно, истово. Рисовал и карандашом, и углем, и пастелью. Он любовался Юлией, она терпеливо позировала...
...Вот какова была причина особой радости Кустодиева, когда Репин предложил отдохнуть от "Государственного Совета".
А 8 января 1903 года в маленькой церкви на Екатерининском канале в Петербурге состоялось венчанье.
Новобрачные ступили на хрусткий снег. Сели в карету. На деревьях лежал игольчатый иней. Безмолвно сияло зимнее солнце. Иней, отяжелев на солнце, со звоном падал на землю...
...7 апреля на сеанс во дворец пришел сам министр внутренних дел С. Ю. Витте, объявил, что свободных у него всего часа полтора. Кустодиев должен был за это время сделать портрет в манере Репина, быстро, без детализации, широкими мазками. За годы работы он хорошо усвоил метод темпераментной репинской кисти, свободной, широкой и точной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
