Глава 8. Банка оливье
Набираю в рот воды, склонившись над раковиной. В омлете столько соли, что она разъедает слизистую. Выплевываю и замираю, потому что сзади ко мне прижимается Михаил и неторопливо поглаживает бедро. Я накосячила с завтраком, и теперь пришел час расплаты. Все справедливо с точки зрения моего босса.
— Вот салатик точно хорошо получился, — шепчу я. — Я его пробовала перед подачей. Хрустящий, свежий… Михаил…
Рука ныряет под футболку и медленно поднимается к груди.
— Салатик меня не интересует, зайка, — шепот обжигает шею, а низ живота тяжелеет.
— Очень зря… — сипло отзываюсь я. — Михаил, дайте мне еще пять минут…
— Нет.
Теплая сухая ладонь накрывает грудь, губа касаются шеи, и у меня подкашиваются ноги. Голова идет кругом, но я все же взбрыкиваю, но Михаил обхватывает мою шею локтевым сгибом и шепчет:
— Тебе некуда бежать, зайка.
— Уважаемый злой серый волк, — сдавленно шепчу я. — Отпустите маленького глупого зайку домой. Зайке очень жаль и он больше не будет кидаться на людей и разбивать машины битой.
Чувствую ягодицами его член. В глазах темнеет, и между ног требовательно и сладко тянет. И это виноват алкоголь, который я еще, видимо,не переварила. Михаил беспардонно запускает вторую руку в трусики. Вскидываюсь, и мой бессовестный босс придушивает меня:
— Тихо, Снежина.
— Не надо… — всхлипываю я, когда пальцы проскальзывают между припухших складок. — Прошу, Михаил…
— Ты намокла, Снежина, — шепот Михаила ожогами покрывает сознание.
— Это от стресса.
— И я знаю, как тебе помочь, зайка.
— Нет… нет…нет…
Давит на клитор, пропускает между пальцев, рисует неторопливые узоры под мои тихие “нет”, которые обращаются в стоны. Слабая дрожь перерастает в судороги, и всхлипываю в сильных руках. Пронзительные искры бегут по позвоночнику, затихают и хрипло выдыхаю. Мышцы — желе, кости — пластилин.
— Ты неожиданно быстро кончила, Настюш, — удивленно шепчет Михаил.
Вновь пробегает пальцами по пульсирующему кллитору, и я вскрикиваю. Зажмуриваюсь и закусываю губы.
— Тише, — касается кончиком языка мочки уха и неторопливо припускает трусики, — я только начал.
— Михаил! — взвизгиваю я решительного толчка и замираю с широко распахнутыми глазами.
Во мне. И заполнил до края. Я его чувствую. Всю его длину и толщину. Нырнул в самые темные глубины моего тела.
— Теперь можно просто Миша, — выдыхает в ухо, поддается немного назад и рывком вжимается в меня, вынуждая вскрикнуть. — Какая ты узенькая, Настюша.
Хочу вырваться, но ничего не выходит. Стискивает в объятиях, решительными и яростными толчками проникает на всю длину. И отзываюсь на его грубые и резкие толчки стонами и жаркой слабостью, что охватывает все тело волнами. Они накатывают одна за другой под хриплый рык Михаила, который покусывает губами мочку. Мои спазмы сливаются с его трепетом, и он душит меня в объятиях до хруста костей.
— Миша! — раздается женский голос. — Сына, я тебе оливьешечку принесла. Сына…
Наши стоны резко смолкают. Замираем, и мое сознание идет лоскутами под вспышкой паники.
— Ой… Я ничего не видела… Ой, какая у тебя елочка, Миша…
А Миша резко от меня отстраняется, подхватывает с пола полотенце и рявкает:
— Мама! Какого черта?!
— А я мимо проезжала, — доносится тихий голосок из гостиной. — Решила забежать…
— С банкой оливье?! — обматывает полотенце вокруг бедер.
Я спешно натягиваю трусики на попу и тяжело сглатываю.
— И с подарком, — смущенно отвечает женский голос. — Я тебе его под елочку положу.
— Как ты вошла? — Михаил приглаживает волосы и шагает прочь из кухни.
— Через дверь.
— Было бы странно, если бы ты вошла через окно, — шипит в ответ Михаил.
— Ну, какая же елочка красивая…
— Мама!
Вот мне самое время линять через окно в сугробы.
— Я не знала, что ты с дамой!
— Мама, надо звонить и предупреждать…
— Я звонила! — капризно заявляет незваная гостья. — Ты трубку не брал. Миша, а еще тебе надо дверной замок починить. А тыкала в него, тыкала… и ничего.
— А постучаться?
— У меня ключи.
— Невероятно.
Я замерзну в одной футболке и трусах, если вылезу через окно и сбегу. Я даже не знаю, где конкретно я нахожусь.
— И что за шкура мертвого розового зайца у тебя в прихожей?
Прижимаю кулаки к вискам. Господи, провалиться бы мне сейчас сквозь землю.
— Это моей дамы, — невозмутимо отвечает Михаил.
— А как даму зовут? — игриво интересуется женский голос. — и чего она не выходит поздороваться.
— Настя!
Вздрагиваю у окна с протянутой рукой от рассерженного баса Михаила.
— Иди с моей мамой поздоровайся!
— Я не могу, — дергаю ручку, а она не поддается.
— Почему, Настенька? — воркует в гостиной мама Михаила. — Я тебя не съем. Выходи.
Хватаю с крючка строгий черный фартук и торопливо его накидываю на себя. И в тот самый момент когда я затягиваю пояс, на кухню вплывает миниатюрная женщина в белой и песцовой шубе до пола и с банкой оливье в руках. Тонкие морщинки вокруг глаз, острый нос, короткие темные волосы и огромные золотые серьги-кольца в ушах.
— Здравствуй, Настенька, — улыбается во все тридцать два белоснежных зуба и банку поднимает. — А я вам оливье принесла, — смеется, — но уже прошлогодний.
