ее. Они обменялись клятвами в вечной любви, и вот Укон перестала служить во дворце и поселилась у себя дома, но он к ней уже не приходил. Однажды случилось побывать у нее кому-то из дворца, и она спросила: «Как он там? Бывает во дворце?» – «Постоянно там служит», – ответствовали ей. Тогда она послала ему:
Васурэдзи то
Таномэси хито ва
Ари то кику
Ихиси кото-но ха
Идзути иникэму
«Не забуду»
Обещавший человек
Жив, узнала я.
Но слова, что он говорил,
Куда же они делись? [206] —
так написала.
82
Той же даме снова долго вестей не было, а потом как-то ей прислали фазана [207] . В ответ она:
Курикома-но
Ама-ни аса тацу
Кидзи ёри мо
Кари ни ва авадзи
То омохиси моно-во
Больше, чем фазан,
Взлетающий утром
С горы Курикома,
Думаю я о том, что
Не придется мне встретиться с охотником [208] —
так сказала.
83
У той же дамы, когда она жила в дворцовых покоях, был возлюбленный, который навещал ее тайно; он был в чине главы дворцовой управы и постоянно находился во дворце.
Однажды в дождливую ночь он подошел к шторке двери ее комнаты; она же не знала этого и, так как дождь просочился внутрь, перестилала соломенную подстилку. При этом она сказала:
Омофу хито
Амэ-то фурикуру
Моно нараба
Вага мору токо ва
Кахэсадзарамаси
Если бы
Тот, кого люблю,
Был дождем, который льется сюда,
Не меняла бы я
Свое ложе, на которое каплет вода [209] .
Так она произнесла. Он был очарован этими стихами и тут же вошел к ней в комнату.
84
Та же дама впоследствии сказала кавалеру, который давал ей множество клятв, что не забудет, но позабыл:
Васураруру
Ми-во ба омовадзу
Тикахитэси
Хито-но иноти-но
Осику мо ару кана
Уж не думаешь с любовью
Обо мне, которую позабыл.
Но как мне жаль
Жизнь человека,
Который давал клятвы [210] .
85
О той же Укон пошли слухи, будто к ней ходит Момодзоно-но сайсё-но кими, министр Персикового сада [211] , и прочую напраслину говорили люди. Тогда она послала министру:
Ёси омохэ
Ама-но хировану
Уцусэкахи
Мунасики на-во ба
Тацубаси я кими
Подумай хорошенько —
Ведь рыбак не собирает
Пустых раковин.
Неужели пустые слова
О нас говорят? [212] —
так сложила.
86
В первый день нового года во дворец к дайнагону [213] пришел Канэмори, беседовали они о том о сем, и вдруг дайнагон говорит Канэмори: «Сложи стихотворение». И тот сразу же так прочитал:
Кэфу ёри ва
Оги-но якэхара
Какивакэтэ
Вакана цуми-ни то
Тарэ-во сасоваму
Кого же, [как не тебя], позвать мне с собой,
С кем отныне,
Пробираясь
По полю с выжженным папоротником,
Буду срывать молодые травы?
Дайнагону же это безмерно понравилось, и он ответил:
Катаока-ни
Вараби моэдзу ва
Тадзунэцуцу
Кокоро яри ни я
Вакана цумамаси
Даже если еще не вырос
Папоротник на крутых холмах,
Все равно пойду с тобой
Собирать молодые травы,
Чтоб душе обрести отраду.
Так он сложил.
87
Кавалер, состоявший в чине хёго-но дзо [214] и наезжавший в провинцию Тадзима, оставил свою тамошнюю возлюбленную и отправился в столицу. И вот, когда начал падать снег, она сложила:
Ямадзато-ни
Вага-во тодомэтэ
Вакарэдзи-но
Юки-но мани мани
Фукаку нарураму
В горной деревушке
Меня оставил,
И вот на дороге, которой идешь, расставшись со мной,
Снег постепенно
Становится все глубже [215] —
и ему отправила, а он в ответ:
Ямадзато ни
Каёфу кокоро мо
Таэнубэси
Юку мо томару мо
Кокоробососа-ни
В горную деревушку
Протянувшиеся нити сердца
И те порвались.
Верно, причиной одиночество,
Что охватило меня, уходящего, и тебя, оставшуюся —
так ответил.
88
Тот же придворный как-то собрался ехать в страну Ки и молвил: «Холодно». Послал он к своей возлюбленной человека за одеждами, а она:
Ки-но куни-но
Муро-но кохори-ни
Юку хито ва
Кадзэ-но самуса мо
Омохисирарадзи
В страну Ки,
В уезд Муро [216] ,
Уезжающий
Холода от ветра
Не должен бы чувствовать.
Кавалер же в ответ:
Ки-но куни-но
Муро-но кохори-ни
Юкинагара
Кими то фусума-но
Наки дзо вабисики
В страну Ки,
В уезд Муро,
Уезжаю,
Но как горько мне, что нет со мной
Тебя и теплых одежд [217] .
89
Когда госпожа Сури-но кими [218] была возлюбленной Мума-но ками, главы правого конюшенного приказа [219] , как-то он передал ей: «Путь прегражден, поэтому я отправляюсь в другое место, к вам сегодня прийти не смогу», и она:
Корэ нарану
Кото-во мо охоку
Тагафурэба
Урамиму ката мо
Наки дзо вабисики
Не только в этом —
И в другом нередко
Свои намерения меняешь.
И как же грустно мне, что не найду
Я средства упрекать тебя! [220]
Но вот глава правого конюшенного приказа перестал бывать у нее, тогда она сложила и отправила ему:
Икадэ наво
Адзиро-но хиво-ни
Кото товаму
Нани-ни ёритэ ка
Вага-во товану то
Что ж,
У рыбки хио в адзиро [221]
Спрошу:
Отчего же он
Ко мне не приходит? —
так там говорилось, а в ответ:
Адзиро ёри
Хока ни ва хиво-но
ёру моно ка
сирадзу ва удзи-но
хито-ни тохэкаси
Кроме адзиро,
Разве рыбка хио
куда-нибудь заходит?
Если не знаешь, спроси
У кого-нибудь из Удзи! [222]
И когда снова стал он ее посещать, как-то, вернувшись от нее, он утром сложил:
Акэну то тэ
Исоги мо дзо суру
Афусака-но
Кири татину томо
Хито-ни кикасу на
Уж рассветает, говорят мне,
И поспешно
Со склона Афусака
Туман поднялся,
Но людям о том не рассказывай [223] .
А когда он впервые побывал у нее, он сложил:
Ика-ни ситэ
Вага ва киэнаму
Сирацую но
Кахэритэ ноти-но
Моно ва омовадзи
Ах, мне бы
Умереть, как тает
Белая роса,
Чтобы, вернувшись домой,
Не мучиться от любви [224] .
Ответом было:
Каки хо нару
Кими га асагахо
Митэ сигана
Кахэритэ ноти ва
Моно я омофу то
О, как бы мне увидеть
У изгороди твоего дома
Вьюнок «утренний лик»!
Чтоб узнать – вот вернулся,
А помнишь ли обо мне? [225]
С той же дамой клятвами обменявшись,
