эту в обществе приличных людей поднимать не будет. А вы, господин министр, на всю страну. А у экранов, наверняка женщины, люди кушают. Нехорошо, нехорошо.
Дмитрий Сергеевич насмешливо обвел взглядом сидящих и, повысив голос, не давая заговорить встрепенувшемуся Поликарпову: — Я бы поставил вопрос так — а нет ли здесь вины Российского руководства? Подчеркиваю — не России, но правительства России.
Российское государство многие годы, буквально со средневековья, во всяком случае с эпохи Петра Великого или с ХIХ века пытается изображать из себя целомудренную невесту. С одной стороны, стремится состоять в западном сообществе, а с другой, желает иметь какое-то особое положение в мире. Проще говоря, хочет и рыбку съесть и все такое прочее. Нет-с, господа, как говорил Черчилль, нельзя перепрыгнуть пропасть в два прыжка. Или мы входим в западное сообщество и живем по его правилам без всяких оговорок. Без оговорок означает не сдаться на милость победителя, а жить по их нормальным в целом законам. Или строим из себя нечто непонятное. Но тогда нечего обвинять Запад в двойных стандартах. Мы сами по ним живем! И я бы попросил наше правительство, которое, чувствуется, собирается на скорых Лондонских переговорах вести разговор суровым тоном, подумать об этом.
Мы европейская держава с самого начала своего появления. Но волей, прежде всего, политиков, мы не можем оказаться в европейском анклаве.
Да, на Западе живут обычные люди, не ангелы — есть проститутки, мерзавцы, политики. Так ведь и у нас не сплошная территория детских садов. Сближение возможно только двухстороннее. И мы, и они. А то сейчас, судя по всему, и они ждут, и наше правительство целомудренно выжидает с розой в руках, когда же он придет, долгожданный кавалер. А мы, простые люди, в это время страдаем!
Дмитрий Сергеевич сел. Поликарпов посмотрел на него бешеным взглядом. Романов своим спичем занял львиную часть оставшегося времени передачи. У него осталось буквально пара минут эфирного времени. Была не была. Он обольстительно улыбнулся в камеру и сказал:
— У нас осталось совсем немного времени и мне бы хотелось завершить дискуссию выступлением министра иностранных дел Российской Федерации Алексея Антоновича Ларионова.
Видно было, что министру второй раз выступать не хотелось. Но и отступать оказалось некуда. Даже без просьбы Поликарпова он должен был бы прояснить позицию правительства.
— Я коротко, — пояснил он, заранее объясняя поверхностность своего выступления: — правительство Российской Федерации, следуя по курсу, прочерченным законно избранным президентом России Анатолием Георгиевичем Мануйловым, стремится ликвидировать все двусмысленности между Востоком и Западом, развивать демократию как внутри страны, так и в мире. Вместе с тем мы не отказываемся от своего национального курса. Растворяться в русле западной политики — это, Дмитрий Сергеевич, уж чересчур. Вы понимаете, давать советы всегда легко, а вот проводить реальную политику очень трудно. Как там говорил Гете — «Теория суха, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет».
Министр обаятельно улыбнулся, словно извинился за выговор Романову и сел.
— Что же, — развел руками Никита Поликарпов руками, — вот и все, что мы успели вам поведать сегодня за сорок пять минут эфирного времени.
Он хотел уже попрощаться, но в это время Домешник, кипящий от гнева из-за слов Романова, бросился вперед с криками «Проститутки, предатели!». Несчастный Захаров, выдвинувшийся вперед, первым попал под удар и отлетел вместе со стулом в объятия растерявшей зрительницы.
Домешник к нему не рванулся. Его целью был зловредный англофил Романов, поиздевавшийся как над ним, так и над всей бедной Россией.
— Я тебя сейчас, сволочь! — заорал он на всю студию, протягивая руки к груди Романова. — Ракетами ПРО нас окружаешь, скотина!
Дмитрий Сергеевич был не из тех людей, кто разрешает тягать себя за борта пиджака. Как-никак он имел второй юношеский по боксу.
Домешник никак не ожидал гнусного нападения. Обычно бил он, а остальные в растерянности отмахивались. Он раскрылся, подставляясь и Дмитрий Сергеевич с легкостью вмазал ему в подбородок.
Домешник отлетел обратно на середину студии и в нокауте растянулся.
— Что ж, на этой ноте мы и завершим, — воспользовавшись паузой, объявил Поликарпов, подумав, что хоть что-то есть в жизни приятное. Домешника, грубого и невежественного, он не любил, но предпочитал с ним не связываться.
Камеры были выключены. Съемка завершилась, прямой эфир прекратился. Павильон вновь превратился в ярмарку, но теперь уже в обычную сторону. Пробираясь сквозь толпу, ставший никому не нужный Романов подумал, что надо скорее найти выход и отыскать идущий к метро автобус или троллейбус. Время позднее и если он опоздает, ему придется обираться пешком через всю Москву. Или ехать на такси, что дороговато. Выходя, он слышал, как приводят в себя Домешника. Пусть. Однако лихо он сегодня.
Наутро Дмитрий Сергеевич проснулся в тревожном настроении. Не то, чтобы он страдал адреналиновым похмельем, хотя вчера после прихода домой несколько злоупотребил коньяком. Посредственным таким коньяком, лучше бы уж водкой. Почище было бы.
Нет, страдал он от того, что знал родимое государство. То, что вчера было с пылу, с жару приятной дерзостью, теперь утром казалось неоправданной наглостью. Российское правительство могло еще простить такие слова иностранному подданному, с легкостью выкинув его из страны, но своего оно начнет давить. Подумать только, какой-то интеллигентишко, обычный доктор наук, поднял руку на святое — на патриотизм, на лапти с зипуном! Раздавить его, как клопа! И правильно говорил Захаров — плевали они на гарантии. Славянофилов он вчера прилично размазал. А за одним и министра иностранных дел. МИНИСТРА!
С этим он и поднялся с постели. Его будут давить. А еще и голова болит. Как же он так вчера коньячка с шоколадом-то? И без лимона.
М-да. Как бывшая институтка. Сначала шоколадные конфеты с коньяком, затем коньяк с шоколадом… а в конце пути спиртовый настой боярышника и стеклоочиститель? Он содрогнулся и побрел ставить чай.
К одиннадцати часам Романов все-таки прибыл в свой драгоценный институт. В секторах было пусто, доктора и кандидаты наук работали по потребностям. Однако Николай Аркадьевич был на месте, ерзая на стуле за родимым столом. Это было бы странно, если бы не его кульбит накануне. Явно заведующего сектором вызвали на работу.
— Явился, не запылился, — проворчал Щукин, посмотрев на него сумрачно. В пору было посмотреть, нет ли у Николая Аркадьевича в спине кинжала, воткнутого по вине его дражайшего друга.
Дмитрий Сергеевич поздоровался и неторопливо принялся раздеваться, понимая, что вот-вот начинается расплата за бездарно проведенный вчерашний вечер.
Щукин
