Читаем без скачивания Корабль, который пел - Энн Маккефри

«Не то, все не то!» — в тоске вскричала Хельва.

Вновь погрузившись в пучину скорби, она лишь через некоторое время осознала, что на корабле стоит полная тишина. Заглянув в каюту, она увидела, что Теода, вытянувшись на спине, забылась глубоким, тяжелым сном вконец измотанного человека. Теперь, во сне, женщина выглядела старше, чем Хельве показалось сначала. И еще, Хельва запоздало поняла: то, что она приняла за суетливость и неумелость, на самом деле было смертельной усталостью. Лицо Теоды изрезали глубокие морщины — следы страданий и переутомления, закрытые глаза обведены темными кругами. Уголки рта опущены — видно женщине довелось немало пережить. Вот длинные пальцы с закругленными кончиками чуть дрогнули, откликаясь на тревожное сновидение, и Хельва заметила, какие они сильные и чуткие. А на ладонях разглядела странные отметины, следы физической работы, совершенно необъяснимые в век, когда весь ручной труд, как правило, ограничивался нажатием кнопок.

«Дженнан тоже любил поработать руками», — выплыло из памяти непрошенное сравнение, и ею снова завладела скорбь.

— Я долго спала? — прервал воспоминания Хельвы женский голос, и Теода, пошатываясь со сна, вошла в рубку. — Сколько нам еще осталось лететь?

— Ты проспала восемнадцать часов. Судя по маршрутной карте, мы выйдем на орбиту Аннигона через сорок девять часов галактического времени.

— А кухня здесь есть?

— Первая дверь направо.

— Тебе ничего не нужно? — спросила Теода, направляясь на камбуз.

— Все мои нужды удовлетворены на ближайшую сотню лет, — холодно ответила Хельва, и, когда эти слова уже прозвучали, с отчаянием осознала, что самую острую ее нужду не сможет утолить никто на свете.

— Извини, я так мало знаю о вас, кораблях, — смутилась Теода. А на такой престижный мне и вовсе не доводилось попадать, — она робко улыбнулась.

— Так ты родом с Медеи? — Хельва заставила себя проявить хоть какое-то подобие любезности. Профессионалы нередко интересуются происхождением своих коллег.

— Да, с Медеи, — ответила Теода. И сразу же начала без особой надобности перебирать банки с консервами, со стуком ставя их на стол. Такая реакция позволяла сделать вывод о неком внутреннем разладе или тяжелых воспоминаниях, но Хельва не могла припомнить ничего особенного в связи с Медеей, поэтому оставалось предположить, что все дело в каких-то личных переживаниях.

— Я, конечно, и раньше видела корабли Твоего типа. У нас, жителей Медеи, есть свои причины относиться к вам с благодарностью, но сама я ни разу не была у вас на борту, — сбивчиво говорила Теода, взгляд ее беспокойно блуждал по коробкам и банкам, заполнявшим шкафы камбуза, она суетливо переставляла их, осматривая содержимое полок. — Тебе нравится твоя работа? Она должна приносить огромное удовлетворение.

Эти вполне невинные слова, как раскаленные угли, упали на незажившую рану Хельвы. Она поспешно заговорила, стараясь не дать собеседнице повода отпустить очередную, столь же болезненную любезность.

— Я служу не так давно. Тебе, как врачу, должно быть известно о нашем происхождении.

— Ну да, разумеется. Врожденное уродство. — Теода смутилась, как будто затронула какую-то неприличную тему. И все-таки, по-моему, это ужасно. Ведь у тебя не было никакого выбора, — гневно выпалила она.

Внезапно Хельва ощутила огромное превосходство. — На начальном этапе, пожалуй, не было. Но теперь мне было бы очень трудно отказаться от стремительных бросков через космос и удовольствоваться ходьбой.

Услышав, как пренебрежительно Хельва произнесла последнее слово, женщина вспыхнула.

— Предоставляю это тому, кто станет моим «телом», — бросила Хельва и внутренне сжалась, снова вспомнив Дженнана.

— Я недавно слышала об одном из ваших кораблей — о том, который поет, сказала Теода.

— Да, я тоже слышала, — сухо отозвалась Хельва, не проявляя никакого желания продолжить разговор. Неужели ей постоянно будут напоминать о ее утрате?!

— Сколько лет вы живете?

— Сколько захотим.

— То есть… Я хотела спросить, какой корабль самый старший?

— Один из двухсотых до сих пор состоит на службе.

— Значит, ты еще совсем молода — ведь ты из восьмисотых.

— Да.

— А вот я, — проговорила Теода, устремив отсутствующий взгляд на зажатую в руке пустую банку, — я уже совсем старуха, и мой конец близок. В ее голосе не прозвучало ни сожаления, ни даже смирения.

Только сейчас до Хельвы дошло, что в этой душе тоже таится глубокая печаль, обреченно отсчитывающая дни и часы.

— Сколько осталось до выхода на орбиту?

— Сорок семь часов.

— Пора браться за дело, — Теода резко повернулась и отправилась в каюту, где, порывшись в мешке, достала видеокассету и проектор.

— В чем проблема? — вежливо поинтересовалась Хельва.

— На Ван Гог в созвездии Лира-2 нагрянула космическая эпидемия, и симптомы ее очень похожи на ту болезнь, которая поразила Медею сто двадцать пять лет назад, — пояснила Теода.

— Внезапно Хельва поняла, где Теода могла видеть корабли Миров. Она навела увеличение на лицо женщины и увидела сетку микроскопических морщин — свидетельство преклонного возраста. Сомнений нет — Теода жила на Медее, когда там разразилась космическая эпидемия. Хельва вспомнила, что мор обрушился на густо, населенные районы и за считанные дня свирепым ураганом пронесся по всей планете. Его натиск был так стремителен, а потери столь высоки, что часто медики, теряя силы, валились рядом с теми, кого выхаживали. Но некоторых болезнь не тронула, а почему — никто не знал. Переносимые по воздуху споры — возбудители заболевания — поражали не только людей, но и животных. И вдруг эпидемия отступила — так же внезапно, как появилась, — словно почувствовав, что силы галактического содружества, грозящие укротить ее неистовство, уже на пути к планете. Всего за неделю Медея опустела, немногие уцелевшие — и те, у кого хватило сил перенести изнурительную лихорадку, и те, кто по неизвестным причинам оказался к ней невосприимчив, посвятили жизнь поискам источника беды или ее причины, лекарства или вакцины.

Предприняв быстрый ассоциативный поиск в своей обширной памяти, Хельва выяснила, что было еще семь волн эпидемии, правда другого вида, но столь же неожиданных и необъяснимых, и некоторым из них удалось оказать лучшее сопротивление, чем тогда, на Медее. Самая опустошительная из всех зарегистрированных обрушилась на планету Клематис и унесла девяносто три процента человеческих жизней еще до того, как подоспела помощь. После этого на Клематисе был установлен вечный карантин. «Все равно, что запереть конюшню, даже не попытавшись отыскать пропавших лошадей», подумала Хельва.