Читаем без скачивания Якутия - Егор Радов

- Это похоже на изнасилование, - сказал Головко, представив, как человеческие кеды, или кроссовки ступают по мхам, или травам. - Вообще, пожалуй, человечество - самое убогое явление на нашей планете. Вот вам Человек, который несовершенен, которому надо спасаться, который первородно греховен, который вечно пытается, но никак не может соблюсти хотя бы самые естественные нормы существования здесь! Не убий, не укради... Надо было еще написать: не совокупляйся со свиньями, и так далее. Животные тоже мерзки. Удивительно: нескладный, вечно стремящийся куда-то, как он сам считает, вверх, человек, и - совершенное прекрасное дерево. Лиственница - вот смысл этой реальности! Она не нуждается в спасении, она вне этого! Как красиво здесь без людей!

- Что?! - закричал проснувшийся Жукаускас.

- Добрый вечер, напарник, - холодно сказал Головко.

- Вы можете звать меня Софрон, - сказал Жукаускас, улыбаясь.

- А вы меня Абрам? Ну что ж, хорошо, Софрон.

- А вы - биолог? - спросил Софрон, садясь на койке.

- Ну да, - презрительно ответил Головко. - Биолог.

- Как интересно!

- Да чушь это, дерьмо. Вот посмотрите в окно, и вы увидите чудеса, а я занимаюсь ерундой.

- Да, ну а все-таки, что вы делаете...

- Занимался парасимпатическим подавлением сокращений семеновыводящего протока у морской свинки, - немедленно сказал Головко.

- Ясно.

- Вы видели сон? - спросил Головко.

- Я не помню, - медленно проговорил Софрон. - Мы далеко уже проплыли? Ведь мы плывем давно?

- Не знаю, - сказал Головко. - Здесь есть капитан Илья, как его назвал Дробаха, и он должен нас высадить вовремя.

- Я хочу спать, - пробормотал Софрон и лег на свою койку.

- Желаю вам приятного времени! - усмехнулся Абрам Головко и выпил маленький глоток портвейна.

- Разбудите меня, если что, - сказал Софрон.

- Я разбужу вас, если все, - прошептал Абрам и вышел из каюты, захлопнув за собой дверь.

Он прошел по чистому коридору мимо железной двери корабельного туалета, и вышел на палубу, где было холодно и прекрасно. Потом он сел на стоящий рядом с лестницей раскладной стульчик, который чуть не сломался от такого тяжелого мускулистого тела, и стал смотреть на проплывающие мимо виды с умиротворенной улыбкой праведника, завершающего свой земной путь.

Природа была абсолютным явлением в мире случайных связей и непонятных вещей. В тайге росли лиственницы, лианы, плющи и разные цветы; они все росли, переплетаясь друг с другом, словно любовники, наконец-то встретившиеся после разлуки; и когда вставало солнце, то ничто не менялось внутри тайги - только наступал свет; и когда, заходило солнце, то наступала ночь, и тайга была огромной тайной в центре темного мира, который был одной страной. Одинокие полярные пальмы грустно стояли на берегу, склонив светло-зеленые листья к воде; карликовые баобабы иногда росли под лиственницами, напоминая гномов, или дедов-Морозов, стоящих под новогодней елкой. Воздух был таким, каким он и должен быть; все было одинаково. И грибы, живущие тут, любили эту тайгу и реку. Иногда над тайгой пролетали якутские утки и гуси, и иногда над рекой пролетали якутские чайки. Головко одобрительно подмигивал им, словно женщинам, или друзьям, и потом снова смотрел и тайгу, как будто хотел найти там что-то другое.

Природа была естественной данностью в мире причинно-следственных связей и строгой ясности. Тайга стремилась стать лесотундрой, словно личинка, тяготеющая к превращению во взрослого жука; пальмы совершенно не могли здесь жить, выродившись в какие-то тоненькие кустики; а серые коряги лежали повсюду, где только не росли лиственницы, и преграждали все входы в тайгу, как запертые двери, ведущие в другую действительность. Доисторическое бытие, существующее вне корабля, было привлекательным и жутким, как будто самый первый пейзаж, открывающийся взору путешественника, посетившего другой мир; и что-то по-настоящему странное было в каждой прекрасной мельчайшей частичке его. Головко вспомнил, как они сели на этот корабль, сказав: <Заелдыз> капитану, который оказался застенчивым двухметровым человеком в форме, и потом, пройдя в предложенную им каюту, немедленно выпили по стакану вина <Анапа>. Головко поморщился, вспомнив довольную рожу Софрона Жукаускаса и его дурацкий радостный всхлип, последовавший за словами Головко о том, что можно выпить еще один стакан. Головко подумал, что его сейчас стошнит, так как он вспомнил пухлые белые ноги Жукаускаса, который тот обнажил при переодевании штанов. И тут, воспроизведя в своей памяти выцветшие тренировочные штаны Жукаускаса, Головко явственно ощутил физическую дурноту и какое-то остервенение внутри своего тела. Тоща, сосредоточившись на представлении того, как он отрезает связанному Софрону половой член и ногу, Головко переборол это неприятное состояние и почувствовал себя свежим, бодрым и спокойным.

- Подонок! - расхохотавшись, проговорил Головко, с удовольствием ощутив холодный ветер, овевающий его лицо.

- Ублюдок! - засмеявшись, сказал Головко, посмотрев вдаль, где была бесконечная таинственная тайга, постепенно становящаяся лесотундрой.

- Я люблю тебя, мир! - вдохновенно воскликнул Головко, обратив свой взор к небу, которое было над всем.

И корабль плыл вперед по Лене, и вокруг была Якутия, и все продолжалось, несмотря ни на что, Головко долго сидел на палубе, ничего не говоря, и не делая никаких движений, но потом, увидев начавшийся закат, он резко встал, обворожительно улыбнулся и быстро вошел внутрь корабля, захлопнув за собой деревянную желтую дверь.

Жукаускас лежал в каюте, разложив по обе стороны от себя свои белые пухловатые руки, и противно храпел. Стакан с осадком <Анапы> стоял на тумбочке. Тренировочные штаны Жукаускаса висели на стуле и слегка покачивались, словно демонстрируя то, что они находятся на корабле, который плывет по реке вдаль. Головко бодро отворил дверь, подошел к своему спящему напарнику и быстро ущипнул его за щеку. Софрон Жукаускас вздрогнул и взмахнул рукой, словно это имело смысл.

- Подъем, человече! - крикнул Головко, хлопнув в ладоши, - ночь наступает, тайга вокруг!!

Софрон взмахнул другой рукой, открыл глаза и пусто посмотрел на тренировочные штаны.

- Это вы... Ээ... Бы...

- Зовите меня Абрам! Ай-ля-ля! Вставай, богатырь, тебя ждет якутская ночь!

- Перестаньте, - серьезно сказал Софрон, почесав свой пупок, - мы с вами выполняем серьезное патриотическое, почти революционное дело. Вы не должны кричать и смеяться! Сейчас вечер, я выпил и сплю. Нам нужно быть ко всему готовыми. Вдруг нас зарежут люди иной нации и культуры?! Ведь здесь уже есть где-то тунгусы!

- Ерунда, ерунда! - бодро отмахнулся Головко, щелкнув пальцами. - Пойдемте, постоим, подумаем, посмотрим на реку, лес, луну и закат. Мир перед нами, дорогуша, а вы говорите про революцию! Надо пользоваться моментом своего местонахождения, иначе вы завернетесь в дурно-бесконечном водовороте абстрактного несущественного маразма. Надо просто вдохнуть воздух, и энергия пронзит вас, как божественный античный разряд!

- Это не для меня, - недовольно сказал Софрон, садясь на кровати и беря тренировочные штаны в правую руку. - Но выпить немножко вина на палубе я не откажусь.

- Вперед и вперед! - воскликнул Головко, подпрыгнув. - Пока мы еще не приплыли куда-нибудь, мы можем пить, хлопать себя по животам> или спать. Но лучше всего смотреть вдаль и видеть, как наступает тьма. Потому что, все остальное - это просто политика, да и все.

- Тогда зачем мы вообще согласились сюда ехать, выполнять нашу цель?! - укоряющим тоном спросил Софрон.

- А я люблю реки и горы, - серьезно ответил Головко, доставая из сумки бутылку <Анапы>.

- Мы все, якутяне, должны выйти из Советской Депии, а с такими настроениями, как у вас, я не уверен, что это удастся...

- Я люблю коммунизм, - мрачно сказал Головко. - Обожаю Ленина.

- Вы - провокатор! - с ужасом закричал Жукаускас, озираясь по сторонам.

Головко подошел к Софрону, ударил его по плечу и протянул ему руку.

- Да бросьте вы, друг мой, я с вами шучу все время, а вы так насторожились. Конечно, я не верю в коммунизм, ненавижу Ленина и Советскую Депию - да и можно ли по-другому, если я в своем уме; но просто мне показалось, что вы слишком взволнованы, а этого совсем не нужно; пойдемте, выпьем вина, посмотрим на реку и тайгу, на то, как приходит тьма, как блестит вода; и поговорим о любви.

- О любви?! - переспросил Жукаускас.

- Именно с любви! - нежно повторил Головко, приобняв Софрона. - Но вы... Вы действительно с нами, с ЛДРПЯ?

- Я создал эту партию! - воодушевленно ответил Абрам Головко. - О чем вы говорите?! Когда мы с Дробахой все это начинали, никому и в голову не могло прийти, что что-то может быть в Советской Депии кроме Советской Депии. Вы оскорбляете меня, Софрон Исаевич! Ваш партийный стаж не дает вам права...