Слезы чуть не брызнули из глаз от отчаянья. Но я вовремя взяла себя в руки, вспомнив, как сказала госпожа Пимпи: извиняться — признак слабости. Поэтому, выпрямившись, насколько это было возможно, я твердым голосом заявила:
— Мне велели пройти ритуал обязательно сегодня. А опоздала я потому, что экипаж приехал в столицу в одиннадцать часов дня, а после меня забрызгали грязью, и я не решилась предстать в неподобающем виде перед экзаменационной комиссией. Тем не менее, они меня приняли и позволили держать вступительный экзамен.
Я шагнула к столу, положила перед профессором направление и добавила:
— Не думаю, что займу у вас много времени. Очень прошу, пожалуйста.
Господин Виссальди скосил взгляд на бумагу, потом глянул на свои кристаллы и тяжко вздохнул. Махнул рукой:
— Ваша взяла. Садитесь. Да не сюда! Вон, за стол!
Я опустилась на скамью, указанную профессором, и с готовностью улыбнулась:
— Что мне надо делать?
— Ох уж эта молодежь нетерпеливая, — пробурчал профессор Виссальди, встав. Порывшись в сундучке, достал кристалл наподобие тех, что лежали у него на столе, только не желтый, а красный. Протянул мне: — Возьмите в руку и изобразите мне какое-нибудь простенькое заклинание, из тех, что у вас получаются лучше всего.
Он застыл надо мной — большой и словно угрожающий. А я, сразу растеряв всю свою уверенность, жалко пробормотала:
— Я не знаю ни одного заклинания.
Профессор снова всплеснул руками, как наша молочница, когда ее вгоняли в досаду:
— Да что же творится? Кто же вас принял в королевскую академию магии, если вы ничего не умеете? С нуля вас учить, что ли, барышня? Да как вы экзамен — то вступительный сдали?
— Не знаю, — повторила, испуганная. А что, если у меня нет никакого магического потенциала? Вот сейчас выгонят с позором, даром, что посыл великолепный…
— Господь Спаситель, — вздохнул профессор. — Ладно.
Он вернулся к своему столу и написал несколько слов на листке бумаги послушно давшимся в пальцы пером. Потом положил написанное передо мной:
— Читайте вслух.
Я сжала кристалл в ладони и прочитала по слогам:
— Алу-кка акка-та-вум.
Кристалл дрогнул, стремительно пожелтел, побелел, раскалился и вдруг.
Взорвался в руке на мелкие осколки!
Я вскрикнула, зажмурившись, а профессор резко обернулся и зарычал:
— Что вы сделали?!
— Ничего! — пролепетала. — Он сам! Я только. я прочитала. а он как! И бам! А я ой.
Осторожно разлепив веки, взглянула на руку. Ожидая увидеть кровь и осколки кристалла, впившиеся в кожу, очень удивилась — стекло просто таяло, превращаясь в дым. Профессор наклонился над моей ладонью, вглядываясь в остатки кристалла, нахмурился.
— Так-так-так.
Выглядел он рассерженным. Это понятно — я сломала его кристалл! Вот недотепа. Даже дурацкий ритуал не могу пройти! Расстроенная, я сказала тихо:
— Простите, профессор. Не понимаю, как так получилось.
— Не понимаете! — рыкнул он. — Одни боевые файерболы вызывают в кабинете, другие кристаллы взрывают! И не понимают они!
— Простите, — повторила, готовая провалиться сквозь землю.
Господин Виссальди отобрал у меня листок с заклинанием, отвернулся. Раздался глухой звук печати, и я получила назад свое направление. На нем стоял блеклый оттиск красным цветом: «Не готов».
Ой-ей…
— Строго запрещаю, вы понимаете меня, барышня? Запрещаю применять какую-либо магию, запрещаю прикасаться к артефактам, запрещаю все! — строго и громко сказал профессор, глядя мне в глаза.
— Совсем? — пискнула я.
— Совсем!
— И насовсем? — еще тише выдавила.
— До выяснения! — рявкнул профессор. — Идите. как вас там? Вед-Камли! И помните: никакой магии! Я все равно узнаю, если.
— Хорошо, господин Виссальди, раз вы так говорите, господин Виссальди, обязательно, господин Виссальди.
Я бормотала, пятясь к двери со своим направлением в руке, и думала только о том, чтобы не споткнуться и не упасть. Только такого позорища мне и не хватало для полной картины!
В коридоре мне стало дурно. Господин наш, Спаситель душ, что же я наделала! Мало того, что ошиблась дверью, так ошибку не исправила! И еще загордилась, что меня приняли в академию — глупую провинциальную девчонку из монастырского приюта! Да разве могут у меня быть какие-нибудь способности?
Очнулась я только в парке. Не знаю, как попала туда, но слезы застилали глаза. Хоть монашки и вдалбливали в наши головушки, что все в руках спасителя, что вести себя нужно достойно и сдержанно в любой ситуации, но тут я ничего с собой поделать не могла. Обида душила, рыдания рвались из груди. И опять платочка с собой нет. Не рукавом же вытираться?
От этой мысли я обиделась уже на себя, дуру беспросветную, и зарыдала с новой силой.
— Посмотрите-ка, господа! — раздался совсем рядом насмешливый женский голос. — Вот типичное поведение современной девицы из высшего общества, которая впервые оказалась вдали от дома, от мамок и нянек! Ну что ж ты так горько плачешь, милая? Заблудилась?
В последних фразах прозвучала откровенная издевка, и я вскинула голову, чтобы увидеть говорившую. Но слезы не позволили. Я протерла глаза кулаками и смогла разглядеть девушку в черном форменном платье. Она была в окружении нескольких барышень и молодых людей и явно играла в этой компании ведущую роль. Вон, ей чуть ли не в рот заглядывают и ловят слова, как божью проповедь! А волосы! Ее волосы. Они. Коротко острижены и чуть завиваются за ушами!
Господи, как же девица — и без волос?
— Милая, а что, у тебя язык есть? — так же ласково-ехидно спросила она, приблизившись. — Или ты убогонькая?
— Отстань от человека, Ирис! — с упреком сказал невысокий, крепко сбитый парень в костюме, который, видимо, служил молодым людям академической формой. — Если она плачет, значит, есть причины.
Молодой человек подошел ближе, присел передо мной на корточки и спросил участливо:
— Тебя кто-то обидел?
У него были замечательного цвета глаза — как августовское небо в конце дня перед самым закатом, то ли серое, то ли голубое. И смотрели они по-доброму, по-настоящему. Я покачала головой, не в силах произнести ни слова.
— Тогда почему плачешь?
— Остин, оставь ее, пусть порыдает в свое удовольствие! — фыркнула Ирис. — Она делает это так самозабвенно…
— Идите, не ждите меня, — отмахнулся от нее Остин и пересел на скамейку, обратился ко мне: — Как тебя зовут?
— А-адриана, — всхлипнула я.
— Так кто же тебя обидел? Хочешь, я ему окна какаш. то есть, фекалиями забросаю? Против воли я улыбнулась, представив процесс и результат, и снова покрутила головой:
— Нет, не надо. Меня действительно никто не обижал.
Ирис испустила тяжкий вздох, в котором ясно слышалась безнадежность, и сказала своим спутникам:
— Пойдемте. Пусть Остин играет роль спасителя молоденьких аристократочек! Остин, когда наиграешься, приходи, с нами веселее!
И они удалились по аллее, шурша юбками и пересмеиваясь. Наверное, надо мной. От этой мысли стало очень себя жалко — а ведь в пансионе я была бы среди своих, тут же среди чужих — внутри что-то горячее завязалось в тугой узел, и я разрыдалась заново, еще пуще прежнего.
Остин вздохнул, как уставшая лошадь, и пробормотал:
— Да что ж такое, в самом деле. Тебя никак не утешить! Ну-ка, давай, утри слезы!
— У меня нет платка-а-а, — проныла я, понимая, как глупо выгляжу. И это я, Адриана вед-Камли, лучшая воспитанница пансиона, которая всегда была на высоте!
Спаситель.
Остин со смехом протянул мне носовой платок из толстого батиста, на котором я разглядела все тот же символ империи и вензель, стоявший на академических бумагах. Свиток и песочные часы…
— Я постираю и отдам, — пообещала, вытирая глаза платком.
— Да уж будь любезна! — рассмеялся Остин. — А теперь рассказывай, что случилось!
— Я кристалл взорвала, — грустно ответила. — И профессор Виссальди запретил мне магичить…
