над душой своей, ни телом грешным.
Пока найдётся хоть один плейбой,
Желающий за ночь отдать монеты,
И женщина согласная на это,
Они найдут, как обойти запрет.
Ни у кого таких ресурсов нет,
Чтоб пост поставить близ любой кровати,
Не допуская страстные объятья.
Смешно, но даже страшно представлять,
Такую вот комическую сцену.
Где можно столько полицейских взять?
А вдруг положит глаз на полисмена
Она, и пригласит к себе в кровать.
Комедией не нужно делать драму.
Не с жиру на панель уходят дамы.
Чушь говорить, способен каждый псих,
А если вы заботитесь о них,
Вы лучше им, несчастным помогите —
К себе на содержание возьмите.
Пусть содержанье — тоже как панель,
Святые чувства может уничтожить.
Но там хотя бы чистая постель,
И больше на замужество похоже,
Чем на салон массажный и бордель.
Приятного, конечно, в этом мало,
Но лучше, чем в клоаке с кем попало.
Надеюсь, что пройдёт немного дней,
И расцветёт букет в душе моей.
Я молода, красива и здорова,
И счастлива, возможно, буду снова.
Размышления Серафимы Корзухиной
Отец простую мудрость говорил:
— Всё стерпится, всё слюбится когда-то, —
Но всё стерпеть мне не хватает сил.
Нет худшего на свете каземата,
Чем брак со стариком не по любви.
Твердила мать любимая всё время:
— Замужество для женщин божье бремя.
Повенчанная Господом жена,
Свою судьбу должна испить до дна.
Прожив немало лет, я точно знаю,
Что это плен, хоть клетка золотая.
Готова я была нести свой груз,
Когда бы он любил меня хоть малость.
Стремилась я к нему, но вот конфуз —
Я клятвы нарушать не собиралась,
Пока он не отрёкся, жалкий трус.
А в результате Красная лавина.
Закинула в чужие Палестины.
Вокруг гортанный чуждый разговор,
И я гляжу угрюмо на Босфор.
От дома и от Родины далёко
Заброшена сюда по воле рока.
Я снова в клетке, словно дикий зверь.
Огромной тучей затянуло небо.
Что делать мне, как жить смогу теперь?
На улицу идти за коркой хлеба?
В публичный дом всегда открыта дверь.
Там пахнет сытой жизнью и духами.
Но как туда идти приличной даме.
Звучит в ушах проклятый звон монет,
Пытаясь истребить в расцвете лет.
Не так уж я пред Богом виновата,
Что бы в клоаке утонуть разврата.
Представить страшно этакий кошмар.
Для женщин нет серьёзнее печали.
Что бы мужчины, словно в писсуар,
Свою нужду похабную справляли,
Недуг Венеры, присылая в дар.
Пойдя однажды по тропе пропащей,
Ты навсегда останешься гулящей.
Пусть я умру, порядочность кляня,
Занятие сие не для меня.
Торгуя телом в доме непристойном,
Не будешь никогда любви достойна.
А я ещё мечтаю полюбить.
Я, кажется, для этого созрела.
И если не порвётся жизни нить,
Прильну своей душой и чистым телом,
К тому, с кем захочу до гроба жить.
Мне постоянно грезится такое,
И, кажется, я встретила героя.
Он сможет защитить меня от бед.
Возможно, это был тифозный бред.
То был лишь сон, и все мечты напрасны.
Куда ты делся, витязь мой прекрасный?
Я буду ждать, я верю: — мой герой
Спешит, бежит ко мне и днём и ночью.
Я помню, он склонился надо мной.
Я вижу озабоченные очи,
Когда он лоб потрогал мне рукой.
Голодная, в заплатанной одежде,
Я буду ждать и не терять надежды.
Не сомневаюсь, что увижусь с ним.
Лишь тот, кто любит — может быть любим.
Прекрасно будет жить на белом свете,
Когда любовь, как солнышко осветит.
Размышления приват доцента Голубкова
Страну накрыла общая беда.
Едва жива несчастная Россия.
Скрестились крест и красная звезда.
Сбивает с ног коварная стихия,
И все бегут неведомо куда.
Погашены огни, умолкли лиры,
И слышен только злобный бас мортиры.
Разносится набат над головой,
Вокруг клубится дым пороховой.
Средь этого горящего металла
Прекрасное создание стояло.
Я не встречал таких прелестных лиц,
Искрящихся неповторимым светом.
Журчание ручья и гомон птиц
Звучали. Два огромных самоцвета
Взглянули на меня из-под ресниц.
Вокруг кружили стаи купидонов.
Раскрылись ароматные бутоны,
И тридцать две жемчужины в тот миг,
Как летним солнцем озарили лик.
А также безупречную фигуру,
Раскрылось сердце для стрелы Амура.
Казалось, это был волшебный сон.
Я замер, от волнения краснея.
Знавал немало юных дев и жён,
Но увидав глаза чудесной феи,
Стрелой Эрота был навек сражён.
Блеснуло обручальное колечко,
Я взял ладонь, горячую как печка.
Пахнуло жаром по моим рукам.
Прижав горячий лоб к своим губам,
Почувствовал, как под одеждой тело
От сыпняка жестокого горело.
Обмякшая в моих руках она,
Была близка, доступна и желанна.
Чужая, но прекрасная жена,
Проникшая мне в сердце так нежданно,
С тех пор не покидая в сладких снах.
Я стал сиделкой этой милой дамы,
Такой любимой близкой и желанной.
Она была бела, как полотно.
Я рядом был, желая лишь одно —
Сберечь её холодной зимней стужей,
И передать на попеченье мужа.
Но он её как подлый трус предал,
Свой капитал, и жизнь свою спасая.
Нас разделил войны нелепый шквал.
Её отбил у алчных негодяев
Один кавалерийский генерал.
Я бросился за ней, но было поздно.
В Стамбуле пролежал в бреду тифозном.
Едва набравшись хоть немного сил,
Я поиски свои возобновил.
Изведал голод и другие беды.
Ища её, как пёс бежал по следу.
Прошло немало месяцев и дней.
Пришёл конец разлуке и скитаньям,
И я стою как прежде перед ней.
Она меня встречает в час свиданья
Улыбкой, что на свете нет милей.
Какое счастье, что моя мадонна
Ждала, и не спустилась по наклонной.
Теперь любви не оборвётся нить,
И нас ничто не сможет разлучить.
Прошедших сквозь страдания и муки,
И долгую тяжёлую разлуку.
Уверен я, что это не поймут
Те, кто несутся словно тараканы.
Не будет счастлив скупердяй и плут,
Те, кто от горя и от счастья пьяный,
Или избрал своей работой блуд.
Кто дорожит своей никчемной жизнью,
Утонет в океане эгоизма.
А счастье ощущает только тот,
Кто жизнь свою другому отдаёт.
Вдвоём найдут, преодолев всё горе,
Мыс счастья и любви большое море.
