были, исчезло.
Замираю, ожидая, когда в глазах появится жар от слёз. Боль в горле. Я хочу, чтобы слёзы пришли. Хочу, чтобы они пришли.
Я не плачу из-за смерти родителей. Ни разу. И это беспокоит меня больше, чем их смерть.
Есть имя для людей, которым не хватает раскаяния. Людей, которые не умеют сопереживать. Людей, демонстрирующих сильные антисоциальные установки. Я не социопат. Я имею в виду, я плакала во время битвы при Винтерфелле в «Игре престолов». Но почему я не плачу, когда теряю самых близких?
По крайней мере, никого в этом городе не будет волновать ни я, ни то, как я справляюсь с их смертью. Единственный человек дома, который меня поймёт, — это Мира.
И тут я моргаю, осознавая это. «Мира…» Её имя звучит как эхо в пустоте. Мира, которая всегда рядом, но в то же время так далеко. Она понимает меня лучше, чем кто-либо другой. Но я не могу позволить себе слабость. Не здесь. Не сейчас.
Твою ж мать. Я резко скидываю одеяло и выбираюсь из постели, направляясь к комоду, где заряжался мой телефон. Хватаю его, включаю и вижу целую вереницу пропущенных уведомлений — в основном, звонки от маминой помощницы. Не обращая внимания на голосовые сообщения, я набираю номер Миры. Поднеся телефон к уху, замечаю, что в Москве уже почти полночь. Она отвечает почти сразу.
— Мира, — говорю я прежде, чем она успевает что-то сказать.
— Алиса, слава богу, — выдыхает она, словно только что проснулась или бежала к телефону.
— Извини, у меня был выключен звонок, — объясняю я.
— Ты в порядке?
— Я в порядке, — отвечаю я, но по рукам пробегает озноб. Открываю чемодан и вытаскиваю чёрную толстовку, жонглируя телефоном, чтобы натянуть её через голову.
— Итак… ты собираешься остаться? — спрашивает она после паузы. — Ты знаешь, что тебе не обязательно. Если дом неудобен или ты чувствуешь себя странно…
— Я в порядке. Дом хороший, а он… — я замолкаю, подыскивая нужное слово. Что он? — Гостеприимный.
Я прочищаю горло.
— Как там? Что-нибудь от меня нужно?
— Просто береги себя, — говорит она, и я не успеваю ответить, как она меня перебивает. — Я больше не буду тебя беспокоить. Позвони мне, если захочешь. Но я буду писать сообщения, чтобы время от времени проверять. Я просто хочу, чтобы ты на время отвлеклась от всего того, что происходит здесь, ладно? Я с этим разберусь.
Оглядываю спальню, в которой провела ночь, и чувствую благодарность за то, что она есть. Это моё место, куда я могу прийти, чтобы побыть в одиночестве. Но мысль о том, чтобы выйти из этой комнаты и встретить новых людей, заставляет меня сжаться.
“Просто закажи мне билет домой, Мира” — хочу сказать я, но не решаюсь.
Макс, кажется, готов оставить меня в покое, не давить слишком сильно, а Егор настроен дружелюбно. Слишком дружелюбно. А я ещё не встретила Тимура, так что скоро появится ещё один новый человек.
Иду к балкону, нужно немного воздуха.
Меньше всего меня должно волновать, что люди думают или говорят обо мне, когда меня нет дома. Или о моих родителях. Но я ничего не могу с этим поделать. Я чувствую себя будто вдали от всех, словно я последний человек, которому следует сейчас находиться здесь. Особенно после того, как я по глупости оказалась в глуши, с каким-то парнем, которого ненавидел мой отец. На земле, где пахнет конским дерьмом и гниющими тушами оленей.
Зажимаю телефон между ухом и плечом, распахивая дверь.
— Я должна быть там… — Но замолкаю, когда двери широко распахиваются и передо мной открывается вид. Мой рот открывается, и внезапно я чувствую, что я превратилась в Дюймовочку.
— Тебе следует делать то, что нужно, — отвечает Мира.
Но я едва улавливаю её слова. Я смотрю вперёд, рассеянно ступая на свою большую деревянную террасу и разглядывая пространство, которое не заметила в темноте прошлой ночью. Моё сердце колотится в груди. Итак, это “вершина”.
Вдалеке, между деревьями за моим балконом, стоит гора. Её гранитная вершина, серая и зловещая, окаймлена зелёными соснами и увенчана белыми облаками, которые делают вид таким красивым, что я на мгновение перестаю дышать. Вот же ж… Она просто здесь. Пик, расположенный на фоне голубого неба, и прежде чем я успеваю остановиться, я поднимаю руку и тянусь к нему, как будто хочу сжать его в кулак. Но всё, что я чувствую — это утренний ветерок сквозь пальцы.
Вдыхаю запах земли и камня, который слышен даже здесь. Воспоминания о запахе мёртвого животного прошлой ночи забыты. В воздухе витает запах воды — свежий, но затхлый там, где он впитывается в почву и камни. Я снова вдыхаю, закрывая глаза. Волосы на моих руках встают дыбом. Мне нужно уйти сейчас. Я не хочу привыкать к этому запаху, потому что скоро он перестанет быть особенным.
— Если ты хочешь быть на похоронах, тогда прилетай, — продолжает Мира, как будто меня всё ещё волнует всё, что мы обсуждали. — Если ты этого не сделаешь, я не думаю, что кто-то станет спрашивать единственную дочь Игната и Анастасии Буткевич, если она слишком обезумела от внезапной смерти обоих родителей, чтобы присутствовать на похоронах.
Открываю глаза, часть меня хочет улыбнуться, а часть разочаровывается в себе, потому что знаю: я не уйду. Во всяком случае, не сегодня. Я поднимаю глаза и смотрю на вершину, не желая пока переставать смотреть на этот вид. Я сглатываю, вспоминая слова Миры.
— Спасибо, — говорю я ей. — Я возьму несколько дней и решу, что буду делать.
Похороны состоятся по крайней мере через четыре или пять дней. Поклонникам потребуется время, чтобы добраться, а также нужно всё организовать. У меня есть время.
— Я люблю тебя, Алиса, — говорит она.
Замираю. Она единственная, кто мне это говорит.
Все воспоминания хлынули на меня, как поток из прорванной плотины. Я словно впервые замечаю то, что ускользало от моего внимания раньше. Она, а не мама или отец, всегда звонила мне в школу, узнать, не нужно ли мне чего-нибудь. Я понимаю, что все подарки под ёлкой, все поздравительные открытки с их подписью — это её забота. Она покупала мне взрослые фильмы, хотя я никогда бы не осмелилась их посмотреть. Она оставляла в моей сумке книги о путешествиях, зная, что это мои любимые книги. Даже мои первые серьги с подвесками были подарком от неё.
Киваю по телефону, словно марионетка, не в силах сказать больше ни слова.
— Дыши, ладно? — добавляет она мягко.
Вешаю трубку и
