Серый костюм, серый плащ, серая фетровая шляпа, белая рубашка с идеально выглаженным воротником, тёмный галстук и нагуталиненные до блеска чёрные ботинки, в которых при желании можно было увидеть собственное отражение, словно в зеркале, и завершающий образ портфель в правой руке говорили о том, что я — это уже не совсем я.
Но как же быстро в этом времени осуществилась моя фантомная мечта — быть бюрократом, имеющим полагающиеся столь высокому званию блага в виде спецобслуживания, прикреплённого водителя, спецтранспорта со спецсигналами. А ещё права посещать в любое время спецлечебные учреждения, быть опекаемым спецохраной, отдыхать на спецкурортах и вообще много чего спец. Ну а если ещё учесть, что у меня огромное куча денег, авторских прав на фильмы, книги и музыку с песнями и без, то просто караул, в какого монстра я очень быстро превратился. Прошло чуть больше года моего пребывания в этом мире, а я уже сумел достичь в сотни раз больше, чем за всю свою прошлую прожитую жизнь.
«Вот так, Саша, — пришла в голову мысль. — Хотел быть человеком серьёзным, государственным? Получай. Восемнадцать лет — а уже выглядишь как завсегдатай ЦК. Никакой тебе романтики. Всё чинно, гладко и с визой госбезопасности».
Шофёр — молодой парень с короткой стрижкой — заметил меня, быстро выскочил, распахнул заднюю дверцу.
— Товарищ Васин, машина готова.
Я кивнул, стряхнул несуществующую пылинку с лацкана и сел внутрь. Ухмыльнувшейся моей грации Кравцов, ничего не сказав, сел рядом с водителем, и наше авто помчалось в неизвестность.
Сначала медленно проехали по тихой улице моего района, потом выбрались на проспект. Москва в этот час была удивительно спокойна. Я смотрел в окно и думал.
«Вот кем ты стал, Саша. Бюрократ! И не просто бюрократ, а бюрократ с личной машиной, водителем и даже охраной. А ведь недавно — всего какой-то год назад — я раздавал на улицах кассеты со своими записями, пел песни под гитару, ел с ребятами чебуреки и шашлыки и совершенно не думал о том, что когда-нибудь поеду на приём к самому Михаилу Андреевичу Суслову — секретарю ЦК».
Теперь же это стало самой настоящей реальностью. Непроизвольно усмехнулся.
Кравцов заметил это в зеркале заднего вида и, чуть повернувшись, спросил:
— Что-то смешное вспомнили?
— Да нет. Просто подумал, как вещи меняют людей.
— Это ты верно заметил. Всех нас меняет, — кивнул полковник и неожиданно выдал философское размышление: — В этой перемене главное не потерять себя и, изменившись внешне, не поменяться внутренне.
Всю дорогу до Кремля я размышлял над его фразой, пытаясь понять: изменился ли я внутренне или всё же нет? И если изменился, то насколько сильны эти изменения стали по сравнению с тем днем, когда я перенёсся в это спокойное время моей юности?
Подъехали к пропускному пункту. Кравцов показал документы, охрана проверила списки, шлагбаум поднялся.
— Ну, — сказал полковник, обернувшись, — поехали творить историю.
— Историю мы уже давно творим, товарищ дядя Миша, — хмыкнул я и негромко добавил: — Об этом просто никто в этом мире даже не догадывается.
В приёмной ЦК было тихо и почти торжественно, как в музее. Полированный паркет блестел, мягкие ковры глушили шаги. Секретарь — женщина лет пятидесяти в строгом костюме — проверила моё имя в списке, кивнула и позвонила куда-то по телефону, потом перевела на меня взгляд и сказала:
— Вас ждут. Прошу.
Я поднялся, тщательнейшим образом поправил галстук, как будто от этого зависела вся моя дальнейшая карьера, и вошёл в заботливо открытые передо мной двери.
Кабинет был просторный, но аскетичный. Большой стол, заставленный папками, висящий на стене портрет Ленина, два кресла напротив, журнальный столик, у окна — глобус и несколько книжных шкафов.
Суслов сидел за столом.
Когда за мной дверь закрылась, он поднял голову, посмотрел на меня пристально, но не строго — скорее изучающе и произнёс:
— Ну что, Васин, вот мы наконец-то вновь встретились. Значит, в армию от всех бед решил сбежать?
— Стараюсь быть полезным на всех направлениях, товарищ Суслов, — ответил я, чуть растерявшись.
— А полезность твоя состоит в том, чтобы бить старослужащих в воинской части?
— Так они первые…
— Васин! Ты уже не в детском саду! Ты, если посмотришь по сторонам, сообразишь, где ты теперь находишься! А значит и вести себя должен соответственно! Никого бить не надо! У нас для этого милиция есть!
Разумеется, я понимал и предполагал, что меня будут пропесочивать за всё сделанное и не сделанное, но всё равно — масштаб фигуры, с которой мне предстояло вести беседу был таков, что перечить и вступать в дискуссию было крайне сложно, если вообще возможно.
А тем временем хозяин кабинета поднялся из-за стола, подошёл ко мне и протянул для рукопожатия руку.
— Ну, здравствуй, Васин — наш блудный беспокойный сын.
— Здрасте, товарищ Михаил Андреич, — промямлил я и ответил на рукопожатие.
— Хорошо, что приехал. Давай присядем и поговорим, — неожиданно перешёл он на дружеский тон и показал рукой на кресла. — Располагайся.
Я сел и поймал себя на том, что совершенно не нервничаю.
«Может быть, вот оно, настоящее взросление, — подумал я, присаживаясь на мягкое кресло. — Сидишь в кабинете у Суслова, а в голове вместо страха только мысли о том, нормальный ли я репертуар подогнал ребятам, или лучше бы дал им какие-нибудь другие песни?»
Когда расположились, собеседник спросил:
— Александр, ничего если буду с тобой на «ты»? Я старше и так, думаю, будет удобней.
— Конечно, Михаил Андреевич, — кивнул я, не став напоминать, что он и так уже давно со мной на «ты».
— Хорошо. Ты же помнишь, что мы с тобой знакомы? Можно сказать — уже старые приятели.
— Так оно и есть. Мы с вами на банкете общались. И на комсомольском собрании…
— Правильно, — кивнул он и хмыкнул. — Было собрание… И там мы тебе поставили на вид! И по делу! Так что обижаться тебе не на кого, кроме как только на себя! Но с тех пор много воды утекло. Ты вот, как оказалось, даже в армии послужить успел.
— Было дело, — буркнул я, помня, что в армию я попал исключительно благодаря визави. Он просто не оставил мне выбора. Армия или тюрьма — выбор был невелик. Вот я, будучи почти в здравом уме, и выбрал первое, пошёл отдавать долг Родине. О чем, кстати говоря, совершенно не жалею.
«Интересно, он что, сейчас разовьёт тему с дракой и будет меня про службу расспрашивать? — закралась в голову мысль. — Хорошо. Пусть будет так. Спросит и я ему развёрнуто отвечу. Ничего не забуду. В том числе и как по его вине там жизнью рисковал, чуть не уйдя в последнее дальнее плавание».
Но в своих предположениях я ошибся.
Товарищ Суслов продолжил свои измышления совсем в неожиданном ключе.
— А до армии, тебя ведь ещё и жениться угораздило. А потом говорят, даже и развестись захотел, — огорошил меня он, а затем, поправив на носу свои очки в роговой оправе, поинтересовался: — Кстати, а почему?
Резкий переход от мыслей об армии к личной жизни меня несколько выбил из колеи.
— Так получилось…
— А конкретней? Зачем разводиться-то надумал?
— А вы не знаете?
— Нет.
— Там у Марты ребёнок родился, и оказалось, что не от меня. Одним словом тот Вася… он совсем не мой Вася.
— Гм, как же не твой, когда твой? — поднял бровь Суслов. – Об этом же ясно говорит экспертиза, да не одна!
— Неправильная экспертиза, — покачал я головой. — Там без экспертизы видно, что не мой. Так что давайте не будем меня переубеждать.
— Да я и не переубеждаю, просто говорю, что жена твоя в страну вот-вот приехать должна.
Я закашлялся.
— Как это? Как жена? Я же в разводе!
— Пока нет, — покачал головой хозяин кабинета, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Процедуры развода не было проведено, так что пока ты женат.
— Но мне обещали…
— Саша, существует закон, — прервал меня Суслов. — Советский закон говорит, что заявление о разводе рассматривается в присутствии обоих супругов. И он не терпит самодеятельности.
