На ослепительно-голубом небе ни облачка. То же самое при подлете к морю. Над узкой полосой, занятой русскими войсками, мы встречаем несколько русских самолетов – но они не могут заставить нас отвлечься от цели. Мы летим на высоте 3 тысяч метров; огонь зениток страшен. Примерно в 15 километрах впереди видим Кронштадт; путь до него кажется нам бесконечным. При таком интенсивном обстреле каждый самолет может быть сбит в любой момент. Ожидание делает полет очень долгим. Штейн и я непреклонно продолжаем следовать своим курсом. Я говорю себе, что иваны не стреляют по нашим двум одиночным самолетам – они лишь открывают заградительный огонь на определенной высоте. Другие самолеты летят высоко – и не только не эскадрильей, но даже не звеньями и не парами. Мы считаем, что, изменяя высоту и описывая зигзаги, многократно усложняем задачу зенитчиков. Отдельно летят два штабных самолета с голубыми носами. Один из них бросает свою бомбу. Небо над Кронштадтом усеяно облаками разрывов – угроза быть сбитым очень велика. Мы все еще в нескольких километрах от нашей цели; впереди под углом я вижу «Марат» в гавани. Грохочут орудия, снаряды со свистом летят мимо нас, вспыхивают разрывы серо-синего цвета; все это напоминает стадо баранов, что резвятся вокруг нас. Если бы все это не несло смерть, то подобное зрелище можно было бы назвать воздушным карнавалом. Я гляжу вниз на «Марат». Рядом с ним стоит крейсер «Киров». Или это «Максим Горький»? Эти корабли раньше не принимали участия в обстрелах самолетов. Так же произошло и на этот раз. Они не стреляют по нас, пока мы не переходим в пикирование для атаки. Никогда раньше наш полет через линию обороны противника не казался нам столь медленным и опасным. Использует ли Штейн сегодня свои воздушные тормоза или же при таком сильном сопротивлении от них откажется? А вот и он. Воздушные тормоза выпущены. Я иду следом, бросив взгляд на его кабину. Штейн предельно сосредоточен. Итак, мы пикируем, соблюдая небольшую дистанцию. Угол пикирования, должно быть, между 70 и 80 градусами. Я уже четко вижу «Марат». Мы несемся вниз; корабль медленно растет, постепенно достигая гигантских размеров. Вся его артиллерия теперь направлена прямо на нас. Для нас в данный момент ничего не играет роли, кроме нашей цели: если мы выполним свою задачу, это спасет жизни наших братьев по оружию, воюющих на земле. Но что это? Самолет Штейна внезапно уходит далеко вперед. Может, Штейн убрал воздушные тормоза, чтобы лететь быстрее? Тогда я должен сделать то же самое. Я пускаюсь вдогонку за самолетом Штейна и скоро оказываюсь у него на хвосте, с трудом управляя самолетом. Прямо впереди я вижу искаженное ужасом лицо Леманна, заднего стрелка самолета Штейна. Он боится, что я отрублю винтом хвост и врежусь в него. Я насколько возможно увеличиваю угол пикирования – этот угол, должно быть, составляет 90 градусов – и проскакиваю мимо самолета Штейна на расстоянии волоса. Не предвестник ли это будущей удачи? Корабль точно в центре прицела. Мой «Ju-87» идеально выдерживает курс при пикировании, не отклоняется ни на сантиметр. У меня возникает предчувствие, что промахнуться просто невозможно. «Марат» – большой, как жизнь, – прямо передо мной. Моряки бегут по палубе, перенося боеприпасы. Я нажимаю на спуск бомбодержателя и всем телом наваливаюсь на ручку управления. Успею ли я выйти из пике? Мои сомнения не беспочвенные, поскольку я пикировал без воздушных тормозов и высота, с которой я сбросил бомбы, не более 300 метров. Штурман говорит, что 1000-килограммовые бомбы следует сбрасывать с высоты не менее тысячи метров, поскольку осколки могут разлететься на такое же расстояние, и спускаться низко означает подвергнуть риску самолет. Но я забыл об этом – так мне хотелось попасть в «Марат»! Я жму на ручку, почти не чувствуя пальцев, прилагая все силы. Я ничего не вижу, перед глазами черно – с подобным явлением я еще никогда не встречался. Но если это возможно, я должен вытянуть. В моей голове еще не прояснилось, когда я слышу голос Шарновски:
– Корабль взорвался!
Я осматриваюсь. Мы летим низко над водой – самолет чуть накренился. Позади над «Маратом» – огромный столб дыма, поднимающийся на высоту 400 метров. По всей видимости, бомба попала в орудийные погреба.
– Мои поздравления, командир.
Шарновски был первым, кто меня поздравил. После него меня начали наперебой поздравлять по радио другие экипажи. Со всех сторон несутся слова: «Отличное представление!» Стоп, неужели я слышу голос командира полка? У меня ощущение, какое бывает у спортсмена, когда он выполнил трудное упражнение. Хотелось бы сейчас посмотреть в глаза тысяч благодарных пехотинцев. Но теперь надо лететь на низкой высоте в направлении берега.
– Два русских истребителя, командир, – докладывает Шарновски.
– Где они?
– Гонятся за нами, командир.
Я вижу, как два самолета летят среди облаков разрывов.
– Идиоты! Их обоих сейчас собьют собственные зенитки.
Многословие и, помимо этого, волнение в голосе Шарновски – это что-то для меня новое. Подобного раньше не было. Мы летим низко над бетонными блоками, на которых стоят русские зенитки, и почти задеваем солдат крыльями. Те все еще стреляют в наших товарищей, атакующих другие суда. Некоторое время ничего не видно из-за шлейфа дыма, идущего от «Марата». Грохот на поверхности воды, должно быть, ужасный, поскольку зенитчики замечают мой самолет только тогда, когда он ревет у них над головами. Они поворачивают орудия и стреляют по мне, отвлекаясь при этом от главной группы, что летит высоко надо мной. Я в лучшем положении, чем остальные, поскольку лечу на одиночном самолете. Подо мной мелькает множество зениток, в воздухе полно шрапнели. Но как приятно сознавать, что не все эти пушки стреляют по мне! Теперь я пересекаю береговую линию. Узкая полоса русских войск очень неприятна, а набирать высоту нельзя – я при этом потеряю скорость и безопасной высоты достигну не скоро. И потому я лечу низко. Сзади бьют автоматы и орудия. Русские в панике бросаются на землю. Вдруг Шарновски кричит:
– За нами летит «Рата»!
Я оглядываюсь и вижу русский истребитель примерно в 100 метрах позади.
– Пусть получит, Шарновски!
Шарновски молчит. Иван находится уже совсем близко. Я пытаюсь маневрировать.
– Ты спятил, Шарновски? Огонь! Я посажу тебя под арест! – кричу я ему.
Шарновски не стреляет. Наконец он спокойно произносит:
– Я не стал открывать огонь, командир, потому что подлетает наш «мессершмитт», и, если я выстрелю по «Рате», могу его повредить.
Вопрос закрыт – Шарновски контролирует ситуацию; но я весь в поту от пережитого. Трассы от снарядов справа и слева. Я выписываю невероятные зигзаги.
– Вы можете поворачивать, командир. «Мессершмитт» сбил «Рату».
Я гляжу назад. Шарновски говорит правду – русский истребитель лежит на земле. Мимо меня проносится «мессершмитт».
– Шарновски, хорошо бы ты подтвердил для пилота факт сбития самолета.
Ответа нет. Похоже, Шарновски уязвлен, что я не оказал ему доверия в этой ситуации. Я знаю его – он будет дуться, пока мы не приземлимся. Мы уже совершили множество полетов, во время которых Шарновски не произнес ни слова.
После посадки все экипажи выстраиваются перед палаткой эскадрильи. Лейтенант Штейн сообщает, что командир полка поздравил по телефону 3-ю эскадрилью с успехом. Он лично видел очень впечатляющий взрыв. Штейна попросили доложить имя офицера, который пошел в пикирование первым и успешно сбросил 1000-килограммовую бомбу, – этот офицер представлялся к Рыцарскому Железному кресту.
Посмотрев на меня, Штейн произнес:
– Прости меня, но я сказал командиру, что горд за всю эскадрилью, так как считаю, что этот успех принадлежит всем.
В палатке он пожал мне руку и по-мальчишески рассмеялся:
– Больше мы не услышим об этом линкоре в докладах.
Внезапно раздался звонок от командира полка.
– Трудный выдался сегодня день для 3-й эскадрильи. Вам нужно немедленно вылетать, чтобы атаковать «Киров», который пришвартовался к «Марату». Хорошей охоты!
Фотографии, доставленные последним самолетом, показали, что «Марат» разломился на две части. Должно быть, фотография была сделана уже после того, как рассеялся дым от взрыва.
Вдруг телефон зазвонил снова.
– Штейн, вы видели, куда упала моя бомба? Я не видел – как и Пекрун.
– Она упала в море, господин полковник, за несколько минут до атаки.
Пилоты помоложе с трудом сдерживают улыбки. Полковник слышит в трубке сдержанные смешки – и это все. Не нам судить нашего командира полка, который годится нам в отцы, если, не справившись с нервами, он преждевременно нажал спуск бомбосбрасывателя. Он заслуживает похвалы только за то, что отправился с нами на выполнение столь трудной задачи. Между возрастом двадцать пять и пятьдесят большая разница. Особенно при полетах на пикирующих бомбардировщиках.
