по бокам. Строение было похоже на мечеть. Филька вспомнил, что басурмане называют такие башни такой формы минаретами. Мавзолей Гур-Эмир был покрыт множеством выемок вроде окон, но не прорубленных, и расписан узорами из слов на басурманском языке. В принципе, это строение сошло бы за дворец хана в представлениях Фильки, но слова Митькова явно опровергали версию о том, что они едут во дворец хана.
Колонна встала недалеко от мавзолея. Хан прокричал:
- Перекур! Егоров, Широков, ко мне!
Потом нагнулся к Индианову и произнёс:
- Пусть крестьяне перенесут оборудование в мавзолей и начинают, покажи им какую гробницу надо вскрывать.
Барин вышел из автомобиля и направился к грузовику, стоявшему за тем, в кузове которого сидел Филька. Он был одет в полосатую рубашку, жилетку и старые потёртые штаны. На голове у него была его любимая ковбойская шляпа, а на шее повязан платок. Его седины блестели на солнце, шрамы придавали лицу воинственности. Барин выглядел очень спокойным и уверенным в себе, почти величественным. Строгий, но справедливый отец крепостных. Филька посматривал на него, и его душа словно питалась уверенностью от барина.
Индианов приказал мужикам:
- Хлопцы, вылезайте, для вас есть работа.
Из грузовика раздался веселый голос:
- Дмитрий Иванович, а это войдёт в счет барщины?
- Да, Вахнов, каждому из вас по возвращению я налью сто грамм водки и выдам сто рублей.
Радостные мужики бодро вылезли из грузовика и начали выгружать деревянные ящики со странной надписью «Собственность Советского Союза». Филька хотел спросить у Бразильцева, что такое Советский Союз, но не решился, всё равно он получил бы ответ вроде «Матушка наша».
Барин, мужики с ящиками, и охранявшие их красноармейцы Егоров и Широков направились к входу в Гур-Эмир. Внезапно, за ними побежал какой-то странный человечек. Выглядел он как Миша, постаревший лет на сорок – плешивая голова, чёрная неухоженная борода и бешеные глаза. То, что он выкрикивал, подтверждало, что он юродивый.
- Необходимо достать данные из регистра сведений Гур-Эмир и поставить точку останова перед тем, как провести переменную света… Переменную света… Переменную света…
Глаза у Индианова чуть блеснули. Он небрежно осведомился:
- Артём Ибрагимович, кто это?
- А, не пугайтесь, это профессор Иван Борисович Белкин. Он… немного из другого места, даже более продвинутого, чем моя Родина. Когда-то он изобрёл новый язык программирования, его разработки были признаны опасными для народа, и его сослали в Сибирь. А мы его вытащили. Но, к несчастью, в Сибири у него поехала крыша, и теперь он разговаривает, используя слова из своего языка. А ещё отказывается мыться и переодеваться. Пускай идёт с вами. Он умнее, чем кажется.
- Язык… чего?
Хан вздохнул, как будто он сам с трудом понимал, и отмахнулся:
- Ах, неважно.
Ханский юродивый присоединился к процессии с ящиками, оглядывая своими бешеным взглядом барина и остальных.
Когда отец крепостных скрылся из виду в мавзолее, уверенность из Фильки словно высосал один из комаров, кусавших его. Жара была жуткая. Хотелось обратно в деревню, искупаться в речке, покушать щей, выпить водки. Филька тряхнул головой, пытаясь уйти от навязчивых мыслей. Как назло, в голову теперь полезли мысли о смысле пребывания его в Самарканде. Ведь барин не просто так привёз их сюда. Как бы ни было, вечно наслаждаться красотами города он не мог, и общение с товарищами по несчастью начинало надоедать, так что Филька мрачно качался на скамейке и сопел от напряжения, уже не пытаясь скрыть дрожь в руках и не обращая внимания на косые взгляды.
Хан прошёл мимо, покуривая сигарету. При дневном свете Филька смог его лучше рассмотреть. Он был похож на жителей здешних мест – чёрные волосы, смуглый цвет лица, чёрные усы, загнутые снизу. Но, в отличие от маленьких худеньких басурман, он не был косоглазым, обладал высоким ростом и богатырским телосложением, а его глаза были ярко-голубого цвета.
- Начнётся война, говорите? Да она уже идёт, старые дураки!
Это послышалось с лужайки около входа в мавзолей, где трое басурманских стариков окружили одного из людей хана. Это был тощий блондин с горбинкой на носу, ехавший в одном автомобиле с ханом и барином. Старики кричали что-то на басурманском наречии и отчаянно жестикулировали. Тощий же тыкал в них автоматом.
- Назад, дураки! Расстреляю!
Митьков весело перемолвился словами с остальным красноармейцами на каком-то неизвестном наречии (Филька различил только слово «Идиот») и произнёс по-русски:
- Вот уж достанется любимчику полкана от Артёмки. Долго отмаливать потом будет.
Хан, тем временем, с криком: «Боря, убери автомат!», подбежал к старикам и стал извиняться на басурманском наречии за нерадивого Бориса. Неизвестно, что он им сказал, но старики успокоились и разошлись. Хан схватил тощего за локоть и повёл его к входу в мавзолей. Они долго ругались. Тощий дико оправдывался. Филька рассмотрел, что на его шее светился то ли некий шрам, то ли чёрная родинка. В конце концов, хан взял и отвесил Борису подзатыльник.
Митьков чуть не упал со скамейки от смеха. Красноармейцы забыли о крестьянах и, с интересом, смотрели, как хан отчитывает своего помощника. Филька посмотрел на дядю Сашу. Рядом с ним лежал брошенный автомат Митькова, а сам Митьков, казалось, совершенно забыл про него. Филя поймал взгляд дяди Саши, перевёл взгляд на автомат, потом обратно на дядю Сашу. Тот понял его и кивнул. Филя с мольбой смотрел на него, но дядя Саша неожиданно покачал головой и едва слышно шепнул:
- Тогда нас всех убьют.
Филька с изумлением глянул на него. В нём, на удивление, начало расти раздражение.
- Ты же солдат.… Давай рискнём, - произнес он еле слышно.
Однако эти слова были произнесены несколько громче, чем казалось.
- Так-с.… А ну заткнул пасть, солдат, блин, твою мать!
Митьков схватил автомат и двинул Фильке прикладом по ребрам.
- Слушай сюда, карапуз рыжий. Думаешь, я смешной? Думаешь, я симпатичный? Думаешь, я клёвый и модный? ААААА!?
Филька корчился от боли на полу в кузове. Он не знал, стоит ли отвечать на это. Он дрался в своей жизни, только, когда злоба овладевала им и перевешивала страх. Но те, с кем он дрался, быстро уворачивались от его неуклюжих движений, и в итоге доставалась ему, а тут, у этого психа был автомат и несколько подчинённых красноармейцев. Говорить что-то было бессмысленно, велик был шанс получить прикладом по голове, поэтому Фильку словно парализовало, по телу ходили мурашки.
Бабка Никитишна причитала:
- Барин, ради Бога, простите
