владения мои давно распались, а прежние подданные рассеяны среди всех народов; анархия, нигилизм, разруха и политические неприятности вообще заставляют меня быть довольно сдержанным. К счастью, денег у меня предостаточно, и они помогают мне во всем. Когда-нибудь, когда мы познакомимся получше, вы узнаете обо мне больше. Кроме того, у меня на визитной карточке значатся еще разные имена и титулы, но я предпочитаю самые простые из них, потому что большинству людей непросто произносить иностранные имена собственные. Близкие друзья обычно зовут меня не по титулу, а просто Лусио.
– Значит, вас окрестили… – начал я.
– Нет-нет! – с гневом прервал он меня. – У меня нет крестильного имени! И не ищите во мне ничего христианского!
Он произнес это так категорично, что в первое мгновение я потерялся и не знал, что ответить. После паузы я смог только невнятно пробормотать:
– Вот как…
Он расхохотался:
– «Вот как» – все, что вы можете сказать? Да, и еще раз да! Слово «христианин» меня раздражает. Нет такого существа среди живущих. И вы не христианин: на самом деле никто не христианин. Люди притворяются, и в этом гнусном притворстве больше богохульства, чем у какого-нибудь падшего ангела! Но я не притворяюсь, как они. У меня только одна вера…
– И в чем она состоит?
– О, это глубокая и ужасная вера! – произнес он проникновенно. – И хуже всего, что это правда, – такая же правда, как устройство Вселенной. Но поговорим об этом после! Об этом стоит поговорить, когда мы почувствуем себя подавленными и захотим услышать о вещах мрачных и ужасных. Сейчас же мы почти у цели. Главная забота в нашей жизни (а она главная в жизни большинства) – это получше поесть.
Карета остановилась, и мы вышли. Завидев вороных в серебряной сбруе, к нам бросился швейцар и еще несколько гостиничных слуг. Однако князь прошел мимо них в вестибюль, словно не заметив, и обратился к солидного вида человеку в черном – своему личному камердинеру, который вышел ему навстречу с глубоким поклоном. Я пробормотал что-то о желании снять номер в отеле.
– Не беспокойтесь, мой человек позаботится об этом, – сказал князь небрежно. – Гостиница пуста. Во всяком случае, лучшие номера не заняты, а ведь вы, разумеется, хотите один из лучших.
Слуга, с показным презрением, который обычно выказывают наглые лакеи к беднякам, не отрывавший взгляда от моего ветхого платья, услышал эти слова, и насмешливое выражение его лисьей мордочки разом изменилось. Он подобострастно поклонился, когда я проходил мимо. Меня передернуло от отвращения, смешанного с каким-то злым торжеством.
Я знал, что лицемерная гримаса этого низкого лакея в полной мере выразила то, что мне предстояло увидеть в жестах и поведении людей, принадлежащих к «хорошему обществу». Ибо там оценка человеческих достоинств – та же, что у обыкновенного слуги, и все решают исключительно деньги. Если ты беден и убого одет, тебя подвергнут остракизму и перестанут замечать. Но если ты богат, то можешь носить сколь угодно убогое платье, люди все равно будут искать твоего внимания, льстить и повсюду приглашать, даже если ты величайший глупец или наихудший мерзавец из числа тех, кого еще не повесили.
С такими смутными мыслями я проследовал за хозяином в его апартаменты. Он занимал почти целое крыло отеля – следовавшие друг за другом большую гостиную, столовую и кабинет. Все они были обставлены самым роскошным образом. Кроме того, в его распоряжении находились спальня, ванная и гардеробная, к которым примыкали другие комнаты, предназначенные для камердинера и еще двух слуг. Стол был накрыт к ужину и сверкал драгоценной посудой – хрусталем, серебром и фарфором, а также был украшен корзинами с самыми изысканными фруктами и цветами. Через несколько минут мы сели за него.
Княжеский камердинер исполнял обязанности метрдотеля, и я заметил, что теперь, при свете электрических ламп, лицо этого человека казалось очень темным и имело неприятное и даже зловещее выражение. Однако, прислуживая, он был безупречен: скор, внимателен и почтителен, так что я мысленно упрекнул себя за инстинктивную неприязнь к нему. Его звали Амиэль, и я поймал себя на том, что невольно наблюдаю за его движениями, настолько они были бесшумны: даже его шаги напоминали крадущееся скольжение кошки или тигра. Ему ассистировали два помощника, находившиеся в его подчинении и столь же подвижные и хорошо обученные.
Вскоре я уже наслаждался великолепной едой и пил вино, о котором знатоки могут только мечтать, но никогда так и не попробуют. Я почувствовал себя совершенно непринужденно, говорил свободно и уверенно, и та тяга, которую я испытывал к своему новому другу, усиливалась с каждой минутой, проведенной в его обществе.
– Продолжите ли вы свою литературную деятельность теперь, когда у вас появилось это небольшое состояние? – спросил он в конце ужина, когда Амиэль, поставив перед нами прекрасный коньяк и сигары, почтительно удалился. – И стоит ли ее продолжать?
– Разумеется, стоит, – ответил я, – хотя бы ради забавы. Видите ли, деньги помогут мне добиться известности, независимо от мнения читающей публики. Ни одна газета не откажется от платной рекламы.
– Совершенно верно! Но разве вдохновение не покидает того, у кого кошелек полон, а голова пуста?
Это замечание меня сильно задело.
– Так вы считаете меня пустоголовым? – спросил я обиженно.
– Не спешите, мой дорогой Темпест. Не позволяйте токайскому, которое мы пили, или коньяку, который мы собираемся пить, столь поспешно отвечать за вас! Поверьте, я вовсе не считаю вас пустоголовым. Напротив, ваша голова, судя по тому, что я слышал, полна идей – превосходных, незаурядных идей, которые все эти критики-рутинеры и знать не желают. Но будут ли эти идеи по-прежнему возникать в вашем уме, после того как ваш кошелек стал полон, – вот в чем вопрос. Как ни странно, оригинальность и вдохновение редко оказываются уделом миллионера. Вдохновение, как считается, приходит свыше, ну а деньги – проза жизни! В вашем случае, однако, и оригинальность, и вдохновение могут расцветать и далее, принося совместные плоды, я в этом уверен. Однако часто бывает так, что, когда деньги сыплются к ногам подающего надежды гения, Бог отступает, а Дьявол выходит на сцену. Разве вы никогда не слышали такую поговорку?
– Никогда, – ответил я с улыбкой.
– Ну что ж, разумеется, поговорка дурацкая и звучит тем более нелепо в наш век, когда люди не верят ни в Бога, ни в черта. Однако она указывает, что человек должен выбирать путь наверх или вниз. Гений устремлен вверх, а деньги тянут вниз. Нельзя одновременно парить и пресмыкаться.
– Богатство вовсе не вынуждает человека пресмыкаться, – возразил я. – Как раз деньги
