Читаем без скачивания Каждый может умереть - Дей Кин

— Как ты можешь говорить мне такое?!

— Потому что это правда.

— Но мы любим друг друга.

— Любим? Ха! Может быть, если бы мы обе ради разнообразия легли в постель с мужчинами, то нам было бы не стыдно глядеть на себя в зеркало.

Грейс вылезла из бассейна и вытерлась. Она не хотела продолжать в том же духе. Она не хотела продолжать при том, что она испытывала к Пэтти. Возможно, если она отнесет «Дюбонне» наверх и извинится, пока будет готовить им обеим отличную холодную выпивку, Пэтти захочет загладить вину? По крайней мере, попробовать стоит.

Она положила полотенце в сумку, потянулась за своим флакончиком лосьона для загара, пластиковая бутылочка выскользнула из ее руки и, подпрыгивая, покатилась по кафелю, наткнувшись на надувной пляжный матрас, на котором загорала Колетт.

Девушка сонно открыла глаза и посмотрела на нее без всяких комментариев.

— Простите, — извинилась Грейс, подбирая лосьон. — Он у меня выскользнул из руки.

Колетт пожала плечами и снова закрыла глаза, и Грейс обратила свою желчь на нее. Если бы она не подписала договор об аренде, она бы давно съехала. Вот что она бы сделала! Девчонка Дюпар такая же дрянная, как мистер Мелкха. Хуже! Миссис Мэллоу следовало бы выставить ее из дома. Колетт была не кем иным, как грязным, неистощимым маленьким животным, которое жило за счет соков своего собственного тела.

Грейс схватила со стола свою пляжную сумку, засунула ноги в туфли без задника, съехала на лифте в подземный гараж и взяла из машины полкоробки «Дюбонне». Когда она вернулась к лифту, кто-то на третьем этаже вызвал его.

Она нетерпеливо ждала, наблюдая за индикатором. Когда кабина вернулась в гараж, вышел Марти Ромеро, одетый для улицы, державший одну из тех больших черно-белых плюшевых панд, которые ночной клуб на Стрип дарит любому клиенту, заказавшему на пятьдесят долларов и больше.

— Привет, — поздоровался он с ней.

— Хэлло, — холодно сказала модель. Она попыталась войти в кабину, но боксер преградил ей дорогу свободной рукой: — Скажи мне.

— Сказать тебе что?

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты очень недурная собой бабенка?

— Ох, ради Бога.

— При чем тут Бог? — Ромеро притянул ее к себе, когда она попыталась протиснуться мимо него. — Я серьезно. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе в квартиру как-нибудь вечерком?

— А ты уверен, что миссис Кац поймет?

Ромеро усмехнулся:

— Ты ведь знаешь, что к чему. Это было просто так, ради смеха.

С руками, занятыми половиной коробки крепленого вина, Грейс стояла, застыв от гнева, в то время как Ромеро целовал и поглаживал ее.

— Чем бы дитя ни тешилось…

Ромеро отпустил ее и вгляделся в ее лицо.

— Значит, у тебя это так, да?

— Да, так.

— Такое случается. — Ромеро пожал плечами и пошел к своей машине. — Но если ты думаешь, что держишь в своей клетке голубку, которая возвращается домой, так это чепуха на постном масле. Что касается ее, то это улица с двухсторонним движением.

Грейс поставила вино на пол лифта и яростно ткнула кнопку второго этажа. Ромеро лжет. Конечно же лжет! Пэтти не стала бы так с ней поступать.

Мама Ромеро размышляла о ближайшем будущем. Она мало о чем еще думала с тех пор, как помощник шерифа прикрепил к ее парадной двери объявление, означавшее, что ей придется освободить дом, в котором она прожила сорок лет.

Высокая, грузная женщина со смуглой кожей, она продолжала думать об этом, подсыпая еще одну щепотку шафрана в рис, который готовила, чтобы подать к цыпленку с чесноком, жарившемуся на другой сковородке. Некоторые кухарки кладут рис вместе с цыпленком. Она никогда так не делала. Когда рис готовят с чем-то еще, он, как правило, получается сыроватым. Гораздо лучше приготовить его отдельно, а потом соединить одно с другим в духовке в последние двадцать минут.

Она снова накрыла крышкой кастрюлю с рисом, уперлась локтями в облупившуюся краску подоконника и посмотрела на высокий белый шпиль храма Справедливости, возвышающегося над многоярусной развязкой в деловой части Лос-Анджелеса. Справедливость. Ха! Мало того, что Маурицио свалился на ее голову, так теперь еще и это. Она говорила папе. Сорок один год назад она умоляла папу выкупить лощину Чавес. Если бы он это сделал, она бы продала его мистеру О'Мэлли и его бейсбольному клубу за бешеную цену. Но нет! Папа настоял на том, чтобы положить их маленькие сбережения в banco [Испанский банк] и снять дом на Банкер-Хилл. Потому что ему нравился вид.

Теперь деньги давным-давно были истрачены, и ей с другими давними жителями, стариками, живущими на пенсии, клерками и мелкими служащими шахты и маленькой армией уборщиц, привратников и поварих в ночных закусочных вроде нее, работавшими в главном деловом районе и любившими селиться поближе к своей работе, было ведено убираться из своих домов.

Мама налила себе маленький стаканчик вина. Andar! Vamos! [Идите! Бегите! (исп.)]

Сдохните. Но вначале уезжайте. Вы что — газет не читаете? Вы что, не знаете, что районное агентство по перепланировке собирается снести все старые дома, дешевые отели и меблированные комнаты и возвести комплекс небоскребов под офисы и многоквартирные дома за триста пятьдесят миллионов долларов?

Отсюда виден весь город, а места с красивыми видами принадлежат богатым.

Дело уже было улажено. Его решили через суд. Уже не один месяц работали бульдозеры и большие краны с раскачивающимися стальными ядрами. Большинство ее соседей и друзей уехало. Ее дом был одним из немногих, которые еще стояли.

И, чтобы поторопить ее, человек из агентства по перепланировке обещал ей двести долларов, так сказать, помочь с транспортными расходами.

Куда переезжать? Что перевозить? Мебель ее по большей части такая старая, что развалится на части еще в автофургоне.

Все, что она, возможно, могла сделать, это продать то немногое, что у нее было, старьевщику и переехать в меблированные комнаты. И, если она не позаботится еще и о нем, это будет нечестно по отношению к Пепе.

Мама опустила взгляд на большого человека, спящего в гамаке, в то время как Пепе играл мягкой игрушкой, которую тот ему принес, медведем-пандой, как называл ее Маурисио.

Матери полагается любить своего сына. Когда-то она считала, что любит. Но то было много лет назад, и с тех пор как она сотни раз жалела, что Бог из милости не поразил их обоих замертво в ту ночь, когда папа — она осенила себя крестным знамением — упокой Иисусе его чистую душу! — сделал с ней Маурисио.

Бедствие. Вот что всегда означал Маурисио для папы и для нее.

Дни, которые они провели в суде по делам несовершеннолетних.

Ночи, в которые им приходилось ходить в центральное полицейское управление. Оставалось только удивляться, почему Марти остался жить, в то время как все остальные дети умерли. Даже имя, которым его назвали, было не правильным. В переводе на английский Маурисио — это не Марти, а Морис.

Мама налила себе еще один стакан вина. Не то чтобы имя что-то меняло. Короткое время, когда Марти только-только стал боксировать за деньги, вместо того чтобы драться на улицах, и женился на Алисии, она питала слабую надежду, что дела пойдут на лад.

— Я сделаю все, как ты захочешь, madre mia [Моя мама (исп.)], — пообещал он. — Вот увидишь.

Потом, когда Алисия была на седьмом месяце беременности, он ушел от нее, и Алисии пришлось переехать к маме. Не считая того, что они читали о нем в газетах и несколько раз видели по телевизору, пять лет от него не было ни слуху ни духу.

До того вечера, когда в дом заявился адвокат с бумагой, которая, как он сказал, была мексиканским разводом с обвинением Алисии в невыполнении обязательств. А когда Алисия возразила, что она не оставляла Марти, что все было наоборот, адвокат лишь улыбнулся и сказал ей, что она ничего не может с этим поделать, но Марти, по доброте сердечной, согласен платить ей по десять долларов в неделю на содержание своего сына с условием, что ему позволят навещать его каждую неделю.

Мама выпила налитое вино. И с тех пор Марти снова стал приходить. Она взяла нож с сушилки и попробовала острие пальцем. С ножом, с острым ножом она могла бы позаботиться о нем, когда он был маленьким дитем.

Она снова оперлась о подоконник. Она никогда не знала точно, почему Марти хочет видеться со своим сыном. Возможно, потому, что каждому мужчине нравится то, что он способен быть отцом. Но как это происходит, она видела. Для Марти отцовство означало несколько минут игры со своим сыном, удобное место для сиесты, домашний обед из цыпленка с желтым рисом, несколько стаканов хорошего вина и, когда он был в настроении, для разнообразия, после тех шикарных девушек, с которыми он водился, быстрое прыганье на пружинах с Алисией.

И все это — за десять долларов в неделю, притом что он, как правило, задерживал выплату на два-три месяца. Потом, после того как он облачался в свой двухсотдолларовый костюм и уезжал на дорогой машине в шикарные апартаменты, которые ни она, ни Алисия никогда не видели, Алисия, рыдая, выходила из спальни в одном лишь халате, прикрывавшем ее наготу, и вопрошала: